Раннее утро, темнота ещё не рассеялась. В маленьком пруду, укрытом в глубине тихого ханока 1, мягко отражалась тускло сиявшая полная луна. Заворожённые одиноким, глубоким лунным светом, даже облака ненадолго прервали свой путь.
1 Ханок — традиционный корейский дом с деревянным каркасом и черепичной крышей.
На деревянной галерее изящного флигеля, освещённого двумя лунами, неподвижно, словно изваяние, сидел огромный волк с густой белой шерстью. Порой налетал ветер, и под стрехой позвякивал ветряной колокольчик, порой заблудившаяся горная птица, перепугавшись, заходилась громким щебетом, но волк, всё внимание которого было приковано к старому серебряному зеркалу у его лап, за всю ночь ни разу даже не повернул головы.
— Со Ран.
Знакомый голос раздался, когда пронзительно-синее небо только-только начало розоветь. На зов волк не обернулся, но всё же небрежно вильнул хвостом той, что снабжала его хлебом насущным: мол, слышу. Он как раз думал, что пора бы уже нагрянуть Хи Чжу, которая наверняка начала изводиться.
— Где глава?
— Ещё нет.
Волк коротко ответил, так и не отрывая глаз от серебряного зеркала, и на лице степенной женщины в аккуратном повседневном ханбоке 2 проступила тревога. Больше сорока лет Хи Чжу преданно заботилась о повседневной жизни владычицы Чжунчхона, и больше всего на свете не выносила, когда Га Он оставалась без еды или без сна.
2 Ханбок — традиционная корейская одежда; повседневный ханбок — его современный упрощённый вариант.
— Если она хочет хоть немного поспать, ей нужно поскорее вернуться… Так ведь и сядет в самолёт, не сомкнув глаз.
— Если бы она умела всё так рассчитывать и увиливать, она не была бы Чжу Га Он.
— Это-то конечно, но… Уже столько часов прошло. Она ведь и вчера не ужинала.
— Так полнолуние же было. Что тогда, что сейчас — ума не приложу, какого чёрта психи с катушек слетают, стоит только взойти полной луне. Двадцать первый век на дворе, а всё туда же, как в старину.
Со Ран, язвительно бросавший эти слова, едва уловил в серебряном зеркале лёгкую дрожь, как вскочил и проворно отпрянул. Почти в тот же миг из крошечного, с ладонь, зеркала хлынул яркий свет, и из этого сияния неторопливо вышла Га Он, выглядевшая немного уставшей.
— С возвращением, глава.
Слегка кивнув почтительно поздоровавшейся Хи Чжу, Га Он с виноватым видом пару раз погладила Со Рана по голове. Она понимала, что пробыла в Чжунчхоне довольно долго, но не думала, что уже так поздно. Сама она всё это время работала и, хоть устала, скучать ей было некогда, а вот Со Рану, который всю ночь на одном месте стерёг её путь назад, наверняка нелегко было выносить скуку.
Мне-то с тобой хорошо, а ты, встретив меня, одни мучения терпишь. Надо было дать тебе, как велит твоя природа, носиться по равнинам и в свой срок испустить дух. Когда на лице Га Он снова проступило сожаление, Со Ран, словно не желая на это смотреть, резко отвернулся, без всякой нужды постучал лапой по полу и хмуро заговорил. Он ни разу не пожалел, что его судьба сплелась с судьбой владычицы Чжунчхона, но повторять это ему давно надоело до оскомины.
— Хватит думать о всякой ерунде, иди поешь и поспи. Ты же сегодня в командировку едешь.
— А, командировка… Госпожа Квон, разве это сегодня?
— Да, глава. Самолёт в два часа дня. Для начала, как сказал Со Ран, поешьте. Вы ведь очень проголодались?
— Немного…
Ну надо же. С чего это она вдруг признаётся, что голодна? Выходит, и правда за всю ночь ни крошки в рот не взяла. Эх, дожить до таких лет — и не уметь хоть немного схитрить. Хотя… потому-то её, у которой гибкости ни на грош, и выбрали владычицей Чжунчхона.
Со Ран с крайне недовольным видом покачал головой и одним прыжком метнулся к заднему саду. Как бы там ни было, Га Он вернулась целой, так что пойду-ка отосплюсь. Га Он ненадолго проводила взглядом исчезающего, будто ветер, Со Рана и неторопливо зашагала к главному дому. Спать ей сейчас хотелось сильнее, но впереди был долгий перелёт, и, чтобы оставаться в форме, стоило хоть немного подкрепиться.
Молча шагая по длинному коридору, ведущему к главному дому, Га Он уловила принесённый ветром нежный цветочный аромат, остановилась и тихо окинула взглядом сад, незаметно для неё успевший расцвести во всей красе. Она жила, почти не замечая, когда сменяются времена года и как текут годы, и лишь изредка, вот так увидев пышно зацветшее дерево, ощущала, что время всё-таки идёт.
— Уже пора цвести персикам?
Когда Га Он задумчиво пробормотала это, Хи Чжу, смиренно следовавшая за ней, молча отстала ещё на несколько шагов. Га Он, державшая в руках власть, способную перевернуть мир, жила, отгородившись от всяких удовольствий, и такие минуты досуга выпадали ей редко. Поэтому мешать ей ни в коем случае было нельзя. Перед буйно цветущими ветвями она была прекрасна как никогда — и ровно настолько же печальна.
Однако этот мимолётный, словно сон, миг отдыха оборвала бестактная вибрация телефона. Неужели опять Чжунчхон? Хи Чжу с сожалением смотрела на Га Он, которая без колебаний отвела взгляд от цветущего дерева и снова зашагала вперёд, а потом взглянула, кто звонит, и слегка округлила глаза. Звонил начальник службы безопасности.
— Что случилось в такую рань?
— Нуним… 3
3 Нуним (кор. 누님) — почтительное обращение мужчины к старшей сестре или к старшей по возрасту женщине.
Стоило ей поспешно ответить, как слух резанул совершенно незнакомый хриплый голос. Голос младшего брата, за одну ночь осипший до неузнаваемости, по-настоящему её встревожил.
— Что у тебя с голосом? Заболел?
— Кхе-кхе… Говорят, грипп.
Ошеломлённая таким поворотом, Хи Чжу растерянно поморгала, а потом медленно нахмурилась. Надо же, человек, который даже посреди зимы обливался ледяной водой и ни разу не простужался… Годы, конечно, берут своё, но…
— Лекарство принял? Нет, ну как можно было так по-глупому — весной, когда всё цветёт… В общем, пока к главе даже близко не подходи… Постой. А как же сегодняшняя командировка? А руководитель секретариата?.. Что?!
Источником гриппа, по его словам, скорее всего, стало совещание, на котором собрались все руководители секретариата и службы безопасности, чтобы проверить график командировки Га Он. Иначе говоря, ближайший круг, служивший Га Он руками и ногами, был выкошен подчистую. Когда голос Хи Чжу стал всё громче, Га Он, ушедшая далеко вперёд, наконец обернулась.
— Начальник Квон?
— Да, глава. Только вот… Кажется, возникла проблема.
Га Он тут же протянула руку, взяла телефон и молча выслушала начальника службы безопасности. В голове у неё всё смешалось, но на её, как всегда, бесстрастном лице не отразилось и тени волнения.
На пологом, залитом солнцем склоне горы через равные промежутки стояли деревья разной высоты и разных пород. Двое людей, неторопливо поднимавшихся между ними, остановились перед довольно крепкой вишней.
— Онни 4, это я.
4 Онни (кор. 언니) — так девушка или женщина обращается к старшей сестре или к старшей по возрасту подруге.
«Давно не виделись, да? Как ты тут? Говорят, прошлой зимой снега много выпало — не замёрзла?» Покосившись на тихонько приговаривавшую Лизу, Чжи Вон молча положил под дерево букет лилий, который держал в руках. А затем окинул вишню слегка раздражённым взглядом. И в этом году, как всегда, цветы уже облетели, и на ветках беспорядочно висели лишь не успевшие опасть чашечки — это неопрятное зрелище весьма болезненно задевало эстетическое чувство Чжи Вона.
Знал бы — посадил бы дерево, которое цветёт попозже. Каждый раз приезжаю — и вот это? Но и выкорчевать дерево, которое уже прижилось, тоже нельзя. Это же всё равно что разрыть могилу.Недовольно цокнув языком, Чжи Вон почувствовал на себе пристальный взгляд Лизы и поспешно улыбнулся.
— Ча Чжи Вон, а с мамой поздороваться?
— Мамы же здесь нет, какое ещё «поздороваться».
Не только моих родителей — во всём этом парке нет ни одного призрака. Все разбежались, едва моя машина въехала на парковку. И потом, мама давным-давно прошла через Врата перерождения. Я прекрасно это знаю, а всё равно приезжаю сюда в положенный срок только для того, чтобы тебе, тётя, было спокойнее.
— Ну и бессердечный же ты негодник.
И всё же по сравнению с детством он сильно изменился к лучшему. Лиза беззлобно сверлила взглядом племянника, который вырос так, что смотреть на него приходилось, задрав голову, и вдруг, задумавшись о чём-то, посерьёзнела. Его слова можно было бы пропустить мимо ушей, но её насторожило, что Чжи Вон произнёс их со странной уверенностью.
— Чжи Вон, ты до сих пор видишь всяких призраков?
От встревоженного голоса тёти Чжи Вон внутренне вздрогнул, но с невозмутимым видом приподнял уголки губ. Скажи я, что не просто их вижу, а вообще сделал охоту на призраков своим ремеслом, — она бы в обморок упала.
— Иногда.
Прости, тётя. На самом деле часто. Раньше я просто поневоле видел то, что попадалось на глаза, а теперь мне ещё и разыскивать их приходится.
— Может, всё-таки провести кут 5?
5 Кут (кор. 굿) — корейский шаманский обряд; в том числе проводится, чтобы изгнать злых духов.
— Не надо.
Чжи Вон тут же замахал руками и громко расхохотался, но Лиза так и не повеселела. Тебе-то смешно. При мысли о тех, кто пытался упечь её совершенно здорового племянника в психиатрическую больницу, Лиза до сих пор закипала так, что вскакивала посреди ночи.
«Тётя, можно мне уехать к тебе в Америку? Тебе нужно только стать моим опекуном по закону, а дальше я сам как-нибудь проживу, не буду тебе мешать. Отпустите, дядя! Вон из моего дома! Я не сумасшедший! Пусти!»
Даже теперь, шестнадцать лет спустя, крик маленького племянника, доносившийся из трубки, по-прежнему звенел у неё в ушах. В те времена власти не особенно вмешивались в семейные дела, так что полиция ничем не помогла, а из Сеула Лиза уехала так давно, что обратиться за помощью ей было больше не к кому. Четырнадцать часов, которые она, не помня себя, летела в Корею, тянулись целую вечность. Сжимая в руке телефон, который больше не звонил, Лиза тысячи раз умоляла сестру, которой уже не было на свете, помочь.
На похоронах сестры и её мужа, которые пришлось устраивать в спешке, родственники зятя успокаивали Лизу: мол, не волнуйся, мы хорошо позаботимся о Чжи Воне. А не прошло и месяца, как они, позарившись на наследство маленького племянника, показали своё истинное лицо. Лиза, жившая в Нью-Йорке, не знала, что зять, всего добившийся сам и сколотивший огромное состояние, устал помогать младшим братьям, которые вечно тянули к нему руки, и в конце концов совсем перестал с ними общаться.
Оказалось, дядья, помнившие, как совсем маленький Чжи Вон говорил, что видит призраков, сговорились и решили отправить его в психиатрическую больницу. Видимо, рассудили, что по материнской линии у него только незамужняя тётя, а значит, спорить за опекунство будет некому.
У Чжи Вона отобрали телефон, но ему удалось сбежать в подвал и запереться там; почти двадцать часов, пока Лиза не добралась до Сеула, он не выпускал из рук клюшку для гольфа. Чжи Вон, настолько одарённый в гольфе, что когда-то мечтал стать профессионалом, с тех пор больше ни разу не брал клюшку в руки.
«Да нет же! Я не выдумываю! Он правда говорил, что видит покойную бабушку! И лица недавно умерших рисовал, жуть одна… Эй, ты ведь тоже тогда видел? Нормальный человек так не смотрит. Поэтому мы и хотели его лечить. А что, больного ребёнка так и бросить? Растить ребёнка здоровым — обязанность опекуна, разве нет?»
Жуткую картину — как Чжи Вон с налитыми кровью от лопнувших сосудов глазами, едва увидев её лицо, тут же рухнул без сил, — Лиза, наверное, не забудет до самой смерти. К счастью, суд о смене опекуна оказался несложным. Лиза сразу же поручила дело лучшей юридической фирме Кореи, а дядья Чжи Вона, у которых за душой было так мало, что при виде наследства маленького племянника у них помутился рассудок, разумеется, не смогли дать достойного отпора.
