Контент удален!

«Немедленно позвать ко мне главу Левого сыска».

Мо Хва Ён, целых полмесяца скитавшаяся по миру людей, как бродячий пёс, и едва вернувшаяся в преисподнюю, услышав повеление царя Ямы, скривила тонкие губы и надулась. Долго было тихо — и с чего вдруг такое нетерпение? Уж он-то лучше всех знает, чем я занимаюсь, рыская по миру людей.

— В чём причина?

— Нам, мелким сошкам, причины не знать… Но лучше поторопиться. Владыка давно ждёт и уже дважды справлялся, вернулась ли глава Левого сыска.

— Вот как? Где он сейчас?

— В своих покоях.

В покоях… Точёные брови Мо Хва Ён свирепо дёрнулись. С женщиной, которую полюбил, он так верен и беззаветен, а со мной до сих пор не соблюдает даже простейших приличий. Говорят, государю стыдиться нечего, но… На миг плотно сжав губы и с трудом что-то в себе перетерпев, Мо Хва Ён вскоре беззвучно вздохнула. Ну и что с того. Не мне жаловаться.

— Иду. Веди.

Покои царя Ямы стояли на вершине крутой каменной горы, от одного вида которой брала оторопь. Обычно их скрывали густые облака, так что их и не видно было, а окружала их такая жуткая духовная сила, похожая на жажду убийства, что к ним не смели приблизиться даже души, освободившиеся от оков плоти. Без позволения царя Ямы никто не мог туда войти.

Когда-то Мо Хва Ён имела право свободно входить сюда, но теперь и она не могла ступить даже к подножию горы без провожатого слуги. Смирно следуя за слугой, Мо Хва Ён поднялась на вершину горы и, увидев, как изменился сад по сравнению с прежним, тихо прикусила нижнюю губу. Голубые гортензии… Ей казалось, что она уже совсем смирилась, но при виде этих круглых шапок цветов у неё поневоле всё переворачивалось внутри.

«Какие цветы тебе посадить?»

«При жизни меня называли Царицей цветов».

«Царицей цветов. Да, тебе очень подходит. С такими пышными алыми губами — пусть будут алые пионы».

Хозяин преисподней, лениво лежавший на ложе и гладивший её губы, без малейшего усилия разом покрыл всё царство Ямы алыми пионами. Восторг той минуты до сих пор был жив в ней, как вчерашний. Быть любимой владыкой преисподней было упоением, которое не выразить словами. Пусть она лишилась тела и больше никогда не увидит солнца, но на душе у неё было так полно, что она считала себя всё равно что живой.

«Та, кем вы дорожили прежде, видно, была скромной красавицей?»

«А… Она была как полевой цветок. Тихая и застенчивая».

Ха Юль, бесследно убравший крошечные белые цветы проломника, покрывавшие всю преисподнюю, словно белый ковёр, как ни в чём не бывало мило улыбнулся. Ха Юль одаривал любовью щедро, без остатка, но и забирал её, не оставляя ни капли сожаления.

«Глядеть на неё было приятно, но с ней было скучновато. Уж ты-то, надеюсь, меня развеселишь».

Стоит ему потерять интерес — и конец. Что стало с женщиной, лишившейся милости царя Ямы, можно было не спрашивать. Всё равно сюда приходят одни грешники, и, если по прихоти хозяина ненадолго дарованные милости отнимут, отправят туда, где тебе и положено быть. А значит, Мо Хва Ён, при жизни отравившей шестерых, в тот миг, когда Ха Юль утратит к ней интерес, предстояло немедленно отправиться в Ад ядовитой реки. То есть погрузиться в реку, по которой течёт яд, и до конца срока терпеть муку, растворяясь всем телом.

Твёрдо это для себя уяснив, Мо Хва Ён изо всех сил старалась не потерять милость Ха Юля. К счастью, Ха Юль был не из тех государей, что держат сразу нескольких женщин, и, в отличие от прежних женщин, которые, говорят, не удерживались дольше двадцати лет, Мо Хва Ён он держал при себе довольно долго. По словам болтливых слуг, впервые с тех пор, как появилась преисподняя, одни и те же цветы цвели там целых восемьсот лет.

Пусть это и был мир мёртвых, но вкус власти был сладок. Жизнь в роскошном дворце была покойной, и ей очень нравилось чувствовать себя кем-то драгоценным для одного мужчины. Красавец Ха Юль к тому же был по большей части ласков, так что устоять перед высшим властителем целого мира было трудно. Единственной её заботой было лишь опасение потерять его интерес.

Может, уже можно успокоиться? Раз он так долго любил только меня — можно поверить, что это навсегда? Мо Хва Ён, жившая день за днём будто на тонком льду, как раз решила, что наконец-то может вздохнуть свободнее, когда Ха Юль откуда-то принёс неведомый свиток и на целых три месяца заперся в покоях, никуда не выходя и никого к себе не пуская. Это были дни, от которых стыла кровь.

А в день, когда крепко запертые двери покоев наконец отворились, все цветы, что цвели в преисподней, растаяли, как дым.

«К сожалению, держать тебя при себе я больше не могу. Но отправлять женщину, которой я касался, в Ад ядовитой реки мне совсем не хочется. Ты умна и сильна, так что служба в сыске будет тебе как раз по силам. Согласна?»

Выбора у неё не было. Так Мо Хва Ён стала мелкой чиновницей Левого сыска и за тысячу лет, добиваясь блестящих успехов, шаг за шагом укрепила своё положение. Любовь не оборвёшь по своей воле, и всякий раз, видя лицо Ха Юля, она чувствовала, как саднит и болит где-то в груди, но Мо Хва Ён была не настолько глупа, чтобы безрассудно бросаться возвращать себе его милость. По правде говоря, на душе у неё было даже спокойнее, чем в те времена, когда её судьба зависела от его настроения.

Во всяком случае, чтобы он совсем её не отверг, нужно было проворно служить ему, как собственные руки и ноги. Раз ей велели по возможности сеять в мире людей великую смуту, она и детей неразумных соблазняла — дело мелкое и низкое, — и людей, загнанных в угол, подло совращала богатством. Разумеется, не в надежде вернуть его милость.

И всё-таки, когда он так откровенно показывает свою преданность другой женщине, немного обидно.В отличие от унылой преисподней, где теперь не росло ни травинки, этот прекрасный цветник, не уступавший ни одному пышному саду в мире людей, порядком задел только было успокоившуюся Мо Хва Ён. Так он ей дорог, что его и растить где попало нельзя? Хотя это всего лишь цветы?

— Вы звали, владыка?

— Глава Левого сыска.

Почтительно склонив голову и безупречно скрыв свои чувства, Мо Хва Ён вздрогнула от холодного голоса Ха Юля, который в просторной ночной одежде хлестал крепкое вино, и глаза её забегали. Ведь всего полгода назад он ликовал, что ждать осталось совсем немного. Неужели за это время что-то случилось?

— Я позвал тебя узнать, как продвигается дело, которое я тебе особо поручил.

— Да. Мы вербуем проводников и понемногу расширяем проход из Ада колеса страданий в мир людей. По плану к полнолунию одиннадцатого лунного месяца этого года по времени мира людей будет сто восемь брешей.

— К одиннадцатому месяцу… Это слишком нескоро.

Когда Ха Юль пробормотал это, словно про себя, глаза Мо Хва Ён наполнились недоумением. Почти тысячу лет ждал в одиночестве, а когда осталось всего тридцать лет, что это на него вдруг нашло? Я сделала, раз велели, но, по правде говоря, считала, что и одиннадцатый месяц — это уже очень рискованно.

— Могу ли я узнать, почему вы вдруг так торопитесь…

— Почему…

От её осторожного вопроса Ха Юль, залпом осушив крепкое вино, с горящими глазами нервно рассмеялся.

«Кажется… ты мне очень нравишься».

Почему? Тысячу лет прожила так гордо и прекрасно — и почему именно сейчас!

Ха Юль, впервые за долгое время открыв дверь между мирами, которую сделал прежний владыка Чжунчхона, и выбравшись на прогулку в мир людей, почуял неожиданное присутствие Га Он и не смог скрыть довольного вида. Вот видишь. Раз мы случайно встретились даже на другом конце земли, между нами есть судьба. Но меньше чем через десять минут его радость сменилась страшным гневом.

Владыка преисподней, который не мог ступить туда, где разливалась сила солнца, лишь скрипел зубами, глядя, как женщина, которую он ждал сотни лет, оказывается в объятиях другого мужчины. Он решил, что, стоит ей после смерти прийти в преисподнюю, он великодушно забудет обо всём, что было в мире людей, но своими глазами увидеть, как женщина, по которой он тосковал днём и ночью, дрожит от прикосновений мужчины, было ударом совсем иной силы.

Юнец, ничтожнее однодневки, смеет желать владычицу Чжунчхона и бросать вызов владыке преисподней! Стоило вспомнить лицо Чжи Вона, который прямо смотрел ему в глаза, не скрывая враждебности, как в нём мгновенно вспыхнула яростная жажда что-нибудь разнести.

Когда Ха Юль грохнул чашей о стол, преисподнюю сотрясла молния, и стол, высеченный из чёрного алмаза, ровно раскололся пополам.

— Владыка…

— Ждать до одиннадцатого месяца я не могу. В ближайшее полнолуние для начала выпусти грешников из Ада колеса страданий. По возможности — поблизости от жилища владычицы Чжунчхона.

— Но…

Взгляд Ха Юля, смотревшего сверху вниз на замешкавшуюся Мо Хва Ён, был очень свирепым и холодным.

— Глава Левого сыска, ты ослушиваешься?

— Нет. Исполню, как велено…

Менять план теперь по прихоти — нехорошо. Её охватило дурное предчувствие, но пойти против гнева царя Ямы Мо Хва Ён не могла и лишь смиренно склонила голову.

— Вот дом моих дедушки и бабушки по маме, маэстро. Я жила здесь до средней школы.

Остановив машину перед зелёными воротами, с которых почти облезла краска, До Гём изо всех сил старался не показать удивления. Издалека дом был таким старым и убогим, что он принял его за сарай, и то, что здесь и правда живут люди, в глубине души его потрясло.

— Дедушка, наверное, сейчас в поле. В страду он почти никогда не возвращается домой засветло.

— Удобно ли так заходить, когда хозяина нет дома?

Когда До Гём не решился шагнуть вперёд, Ро А, чуть прищурившись, застенчиво улыбнулась.

— Если уж на то пошло, это мой дом. Всё, что я заработала, пока была певицей, ушло сюда. Дедушка неудачно поручился за друга…

До Гём, до того кое-как сохранявший невозмутимость, невольно ошарашенно посмотрел на Ро А. Кто-то до сих пор теряет деньги из-за поручительства? Нет, как вообще может быть, чтобы на одного человека свалились все мыслимые несчастья?

— Простите. Я не хотела, чтобы вам было неловко.

— Эх. Давайте договоримся: говорить «простите» только тогда, когда вы и правда передо мной в чём-то провинились. Для начала посмотрим этот злополучный браслет.

Когда они открыли скрипучие ворота, за ними оказался маленький убогий домик, который, казалось, рухнет, если его легонько толкнуть. Стены, обмазанные глиной, уборная во дворе — такой старинный дом он видел вживую впервые. Едва Ро А вынесла браслет из своей комнаты, как откуда-то раздался звонкий детский голос:

— Братец!