Контент удален!

— На всё?

Со Хва, горячо молившая всех высших существ, каких только могла вспомнить, от внезапно раздавшегося голоса в испуге распахнула глаза. Ещё минуту назад в пустом холле больницы, кроме неё, точно никого не было. Входные двери давно заперли, а родственники, дежурившие в палатах, даже по пути в буфет здесь не проходили.

Почему-то ей стало жутко, и, медленно подняв голову, Со Хва увидела молодую женщину в непривычном наряде и округлила глаза. Перед ней с безразличным лицом стояла высокая, крепко сложенная женщина в чёрном воинском облачении, с ротанговой плетью в руке — такие носили военные чиновники.

Что это? Где-то снимают историческую дораму? Разве здесь рядом есть съёмочная площадка? На актрису похожа, конечно. Но… как она сюда вошла? Пристально глядя на женщину, Со Хва ощутила непонятное беспокойство и машинально посмотрела на пол. Это был один из способов, которыми Со Хва, не обладавшая особенно сильной духовной силой, отличала живых людей от умерших, — и, как она и ожидала, у женщины не было тени.

Так и есть. Не человек… Но и не из тех умерших, с кем я могу справиться. Стоило ей понять, кто перед ней, как она начала ощущать такую мощную силу, что, казалось, даже старший проводник не смог бы сразу отправить её в Чжунчхон. По спине быстро пробежал такой холод, что её всю пробрала дрожь.

— Кто… вы?

— Я? Глава Левого сыска ¹.

¹ Левый сыск (кор. 좌포청) — по образцу чосонского Левого полицейского управления; здесь — ведомство преисподней, которое ловит в мире людей беглых грешников.

Левого сыска? Со Хва, растерявшись от непривычного звания, вдруг вздрогнула и распласталась на полу. Глава Левого сыска — ближайшее доверенное лицо царя Ямы и вторая по могуществу во всём царстве Ямы. Говорили, что она возглавляет Левый сыск, который в основном рыщет по миру людей и ловит грешников, сбежавших из преисподней, и что всякий, кого хоть задела её плеть, теряет сознание от чудовищной боли. Всё тело Со Хва затряслось, по нему градом покатился холодный пот.

— К-как столь высокая особа оказалась в таком месте…

— Пришла за беглым грешником, а меня привлекли слёзы одной несчастной души.

Сказав это с искренней, казалось бы, печалью, глава Левого сыска опустилась перед Со Хва на одно колено и легонько приподняла её подбородок. Со Хва, не смея даже встретиться с ней взглядом, мелко дрожала, но от следующих слов главы Левого сыска широко раскрыла глаза.

— Есть ребёнок, который ещё толком и не пожил на свете.

— !..

— И жизни ему от рождения отмерено немало…

— Правда? Моя Мин Со может выжить?

— В наше время врачеванием можно продлить жизнь, так что при должном лечении — может.

Оглядев убогую больницу, глава Левого сыска нарочно сделала огорчённое лицо и долго вздохнула. Эти слова били точно в надежду Со Хва, что, найдись хороший врач, дочери станет лучше.

— Что же поделаешь, бедная мать? Похоже, сейчас тебе нужно богатство. Если поможешь в деле, которое втайне задумал царь Яма, я дам тебе такое богатство, какого ты не увидишь, всю жизнь гоняя мелкую нечисть.

— Я… ч-что мне нужно делать?

Глядя, как Со Хва, будто заворожённая, придвигается к ней, глава Левого сыска мягко улыбнулась. И голос её стал куда ласковее.

— Семь раз, каждый раз в полнолуние, отламывай по одной ветке от этого сука и тайно втыкай туда, где бьёт через край духовная сила. Осторожно, чтобы не заметили люди.

Глава Левого сыска достала из рукава длинную ветку и протянула её Со Хва, и та, машинально её взяв, прикусила губу. Дело было простое, но уже одно то, что вещь из преисподней надо оставлять в мире людей, тревожило её, а зачем это делается, она никак не могла понять, и на душе было неспокойно.

— А что вы собираетесь…

— Тебе незачем знать смысл того, что делает царь Яма. От тебя — малый труд, тебе — большая награда, только и всего. Если не хочешь, я найду кого-нибудь другого.

— Я сделаю! Сделаю.

Когда глава Левого сыска без сожаления поднялась, Со Хва в отчаянии ухватила её за край одежды. Тогда глава Левого сыска широко ухмыльнулась и лёгким движением руки подожгла смятую бумажку. Вспыхнувшее пламя в мгновение ока бесследно исчезло, и бумажка, не тронутая даже копотью, упала перед Со Хва.

— Этим договор заключён. Ты получила от меня не богатство, а жизнь своего ребёнка, так что, если не сделаешь, как обещала, я тут же заберу данное.

Холодно договорив, глава Левого сыска растаяла, как дым. Со Хва не понимала, сон это или явь, но тяжесть ветки, оставшейся у неё в руке, доказывала, что всё только что произошедшее было наяву.

На всякий случай развернув бумажку, Со Хва почувствовала, как у неё задрожали руки. Бумажка была той же самой, вплоть до каждой складки, но все числа на ней до единого стали другими.

Одиннадцать… пятнадцать… двадцать шесть… тридцать один… тридцать девять и… сорок два! Чтобы не закричать, Со Хва зажала себе рот. Ей казалось, будто она уже спасла ребёнка, и всё её тело покрылось мурашками. Такого восторга она не испытывала ни разу в жизни.

— …На цветке пяти красок, на подушке из лотоса пустим лодку из лотосового листа, и, когда поплывёшь легко меж райским миром и миром земным, коль не идёшь оттого, что голоден, — отведай жертвенной трапезы, коль не идёшь оттого, что жажда томит, — пригуби чарку вина…

Сидя на скамейке в заросшем деревьями парке и скрестив руки на груди, Чжи Вон с раздражением смотрел, как умерших, в муках зажимавших уши, утягивает в Чжунчхон. Сегодня свирепо буйствующих злых духов было особенно много, и До Гём, который обычно и половины не допевал, уже шестой раз повторял свою тринадцатиминутную песню. Чжи Вон, поклявшийся себе ничего не делать, тоже был вынужден нарисовать целых двенадцать портретов.

Глядя на ярко сиявшую луну, которой не было дела до того, что у него на душе, он невольно вздохнул. Вся эта бесновавшаяся свора теперь отправится в Чжунчхон и там устроит чёрт знает что. А хозяйка дома, где отдыхают облака, и сегодня ночует не дома.

— Всё, хён?

— Угу. Здесь вокруг вроде бы более-менее чисто. Больше ничего не чувствую.

— Дай мне воды.

Тяжело плюхнувшись на скамейку, До Гём залпом осушил полулитровую бутылку воды, которую протянул ему Чжи Вон. А затем с долгим стоном запрокинул голову.

— Спасибо за труды.

— И тебе.

— Угу…

Долго посидев так и отдышавшись, До Гём, немного придя в себя, медленно поднялся. Он давно так долго не пел, и всё тело ломило, будто его кто-то хорошенько отколотил. Тихо постанывая и разминая шею, До Гём взглянул на Чжи Вона, молча смотревшего на луну, и негромко цокнул языком. О чём тот думает, можно было и не спрашивать.

— Может, зайдёшь в Чжунчхон?

— Нет. Я решил не навязываться.

— И что, сдашься?

— Думаю. Если мои чувства ей в тягость, может, лучше по возможности не видеться. И мне не хочется видеть, как она каждый раз виновато смотрит, встретившись со мной глазами.

От его спокойного тона До Гёму почему-то стало не по себе, и он низко опустил голову. Ничего на свете не выходит так, как хочется. И почему у хёна такая судьба? Такое лицо пропадает, честное слово.

— А получится — сдаться?

— Если решить — сдаться можно. Хотя перестать любить по собственной воле нельзя.

Спокойно отвечая, Чжи Вон вдруг заметил вдалеке знакомый силуэт, быстро удалявшийся прочь, и прищурился. Ему почему-то показалось, что она, увидев его, старается не попадаться ему на глаза, и её удаляющаяся спина отчего-то не давала ему покоя.

— До Гём. Это не госпожа Им?

— Кто?

— Проводница Им Со Хва. Ну, которая ухаживает за дочерью в вегетативном состоянии…

— А. Если подумать, похожа, но… А что ей здесь делать в такое время?

Прищурившись, Чжи Вон пристально смотрел вслед женщине, семенившей прочь, но, разглядев её туфли, тут же потерял интерес. Женщине, которая, судя по всему, выбивалась из сил, оплачивая больницу, такие туфли были бы не по карману.

— Наверное, обознался. Поехали домой, устал.

Проведя в Чжунчхоне целые сутки, Га Он смогла покинуть его лишь далеко за полдень. На другом конце земли кое-где ещё висела полная луна, но после полуночи безумие более-менее утихало. На этот раз полнолуние выдалось особенно шумным, но, благополучно пережив это ежемесячное событие, она почувствовала себя гораздо легче.

Глядя, как осунувшаяся Га Он молча разминает плечи, начальник службы безопасности встревоженно спросил:

— Глава. У вас в три встреча с вице-президентом — может, перенести?

А… Из-за этой встречи я ведь сегодня и не поехала сразу домой. Медленно выдохнув, Га Он спокойно покачала головой. По последним данным, объёмы выручки, присвоенные президентом, курировавшим всё бизнес-направление, превзошли всякое воображение. Настало время принимать решение.

— Нет. Вице-президент тоже человек занятой, так что встречусь с ним, а потом поеду.

— Но вы сегодня так долго пробыли в Чжунчхоне… Может, хоть отодвинуть встречу и немного поспать?..

— Спать надо вечером. Я выйду выпить кофе, а ты, начальник Квон, занимайся своими делами.

От неожиданных слов Га Он глаза Хён Хо округлились. Кофе… будет пить? Из-за Хи Чжу, которая поднимала такой переполох, будто Га Он подносят чашу с ядом, стоило кому-то предложить ей кофе, Га Он почти никогда его не пила. Но если уж она хочет кофе, запретить ей было нельзя.

— Тогда, глава, подождите, пожалуйста, немного у себя. В секретариате есть кофемашина. Одну минутку — и я сварю вам горячий кофе.

Выслушав торопливо предложенную Хён Хо замену, Га Он чуть нахмурилась и молча помассировала виски. В другой раз ей было бы лень спорить, и она бы просто согласилась, но сегодня, видно от недосыпа, нервы были на взводе, и её это немного разозлило. В вопросах её здоровья Хён Хо полностью доверял убеждениям Хи Чжу и был уверен, что, съешь Га Он что-нибудь холодное, случится беда, а Га Он сейчас отчаянно хотелось глоток холодного кофе с кучей льда.

— Начальник Квон.

— Да, глава.

— Я вся одеревенела, так что пройдусь, проветрюсь. Пройдусь, выпью кофе и к двум сорока вернусь в офис, а ты, начальник Квон, занимайся своими делами.

Потрясённый Хён Хо долго стоял, окаменев и беззвучно шевеля губами, а потом с трудом склонил голову. За тридцать с лишним лет, что он служил Га Он, ему впервые пришлось дважды выслушать одно и то же распоряжение на одном и том же месте. После такого перечить больше нельзя.

— Слушаюсь. Простите, глава.

— …

Даже когда двери лифта закрылись, Хён Хо ещё долго не мог отойти от них. Он никогда, ни при каких обстоятельствах, не терял улыбки, но улыбка, пропав, всё никак не хотела возвращаться.

Что он задел Га Он, было ясно, но почему — он, как ни думал, понять не мог. Га Он не срывала злость на ни в чём не повинных сотрудниках, когда ей было тяжело или она была не в духе, и не была начальницей, которая изводит подчинённых капризными требованиями.

Что же я сделал не так? Вёл себя, кажется, как обычно. Растерянный этим небывалым случаем, Хён Хо так и стоял, совершенно потерянный, пока двери лифта снова не открылись.