— Глава!
— А, директор Ча. Сколько я пробыла в Чжунчхоне?
— Три часа одиннадцать минут.
Едва она договорила, как Чжи Вон тут же назвал точное время, и только тогда Га Он поняла, что в спешке исчезла, толком ничего не объяснив, и виновато посмотрела на него. Ох, он, наверное, всё это время тревожился и не сводил глаз с часов. Он так уверенно держится, что я всё время забываю, что он новичок.
— Спасибо за труды.
— Что вы. Я-то лишь наблюдал со стороны, а вы, глава, за это время совсем осунулись. Он и в Чжунчхоне доставил вам хлопот?
— Немного. Но я благополучно отправила его в преисподнюю. Теперь и нам пора обратно в Лондон.
— Хорошо.
Когда они вышли из особняка, от безжалостно хлеставшего ливня не осталось и следа — их встретило ясное небо, усыпанное звёздами. Га Он широко обвела взглядом старый замок, покинутый злой силой, с довольным видом кивнула и села в машину. Отныне девочки этого рода не будут умирать в юном возрасте без всякой причины.
Разумеется, им больше нельзя делать ничего такого, за что их могли бы возненавидеть. И нужно искренне попросить прощения у пострадавших. Цена, которую потомки заплатили за вину предка, была слишком жестокой, но, не будь с самого начала того, кто совершил злодеяние, злому духу не за что было бы зацепиться.
— Глава, можете на минуту повернуться ко мне?
— М?
Га Он, откинувшаяся на мягкое сиденье и обстоятельно обдумывавшая, что сказать главе рода, машинально повернула голову на просьбу Чжи Вона: тот, уже успев надеть медицинские перчатки, держал в руках мазь.
— Вряд ли рана воспалится, но раз поранено лицо, лучше помазать.
И, прежде чем Га Он успела что-либо ответить, он ватной палочкой нанёс мазь и осторожно её растёр. Слегка пощипывало, но Га Он пришлось немного постараться, чтобы не поморщиться. Чжи Вон с таким серьёзным видом и так бережно всё делал, что его старание, вложенное в лёгкие, как пёрышко, прикосновения, трогало её, и показать, что ей больно, она просто не могла.
— Кстати, глава.
— М?
— Как вы поняли, что это не настоящий Арчибальд Розенвалоф? По-моему, подделка была безупречной. И речь, и походка — ничего не выдавало.
— Так и было. Я тоже распознала его не с первого взгляда. Если бы не твоё замечание, я бы поняла это куда позже.
— Моё?
— Угу. Ты ведь сказал, что на портрете ему тридцать с небольшим.
Умершие обычно сохраняют тот облик, какой у них был при жизни. Поэтому внешне они почти никогда сильно не отличаются от того возраста, в котором умерли. Вот почему ей показалось неестественным, что лицо злого духа в точности как на портрете, написанном в молодости. Умерший, выдававший себя за Арчибальда Розенвалофа, наверное, каждый день смотрел на портрет и подправлял свой облик.
— А решили всё руки. Грубые, натруженные — никак не руки аристократа. То, что на виду, скопировать можно, но это повторить он не сумел. Откуда ему было знать, как тщательно аристократы того времени ухаживали за руками. Грустно, но так.
— А я думал, вы, глава, видите умерших насквозь.
— Ну что ты.
Тихо рассмеявшись, Га Он медленно покачала головой. Может, потому, что после тяжёлой работы и тело, и душа совсем размякли, но с её губ сами собой полились мысли, которыми она никогда в жизни ни с кем не делилась.
— Директор Ча. Я не бог. Я просто взяла на себя роль судьи и изо всех сил барахтаюсь, чтобы как-нибудь благополучно отбыть свой срок. Сейчас я набралась опыта и чутья и кое-как делаю вид, что знаю своё дело, но поначалу у меня всё было из рук вон плохо. Лет тридцать я каждый день плакала и хотела сбежать.
Она до сих пор живо помнила, как растерялась, впервые увидев пустой, ничем не обустроенный Чжунчхон. И лицо умершего, который первым предстал перед ней в день, когда она приступила к обязанностям владычицы Чжунчхона, Га Он тоже помнила отчётливо. Когда одна за другой были перечислены мерзости, которые он ни за что не хотел бы показывать другим, Га Он впервые по-настоящему осознала, какая тяжёлая и страшная ответственность на неё возложена.
«Повелеваю: в преисподнюю».
Мгновение, когда она, сжимая дрожащие руки, выносила умершему окончательный приговор, она не забудет никогда. Сколько бы бессонных ночей она ни перебирала всё это тысячи и тысячи раз, вывод был тот же, но сожаление — не слишком ли жестоко она наказала душу, которую, может быть, ещё можно было спасти, — очень долго её мучило.
«Га Он. Тебе лучше выстроить всё так, чтобы по возможности не встречаться с умершими лично. Если будешь так растрачивать себя, очень скоро выбьешься из сил. Пусть тебе и обещан тысячелетний срок, но жизнь, которую ты оборвёшь сама, тебе никто не вернёт. И владычица Чжунчхона не имеет права бросить свой долг на полпути. Я не о каком-то там долге говорю. Я беспокоюсь о твоей душе».
Она и теперь считала, что поступила очень правильно, послушав совета Чхэ И. Не создай она тогда систему, справиться с населением, которое росло в геометрической прогрессии, было бы физически невозможно. Трудных минут было много, но, когда по Европе прокатилась чума, она от всей души порадовалась, что успела это сделать. Её предшественник на месте владыки Чжунчхона говорил, что тяжелее всего было во время войн, но ни одна война в мире не уносила сто миллионов жизней всего за семь лет.
— Владычица Чжунчхона я только в Чжунчхоне, а в мире людей я почти ничем не отличаюсь от простого проводника. Я лишь различаю заслуги и проступки, но вся жизнь умершего не открывается мне до мелочей. Просто я прожила дольше вас, и за это время у меня накопилась сноровка.
То ли решив, что наговорила много лишнего, Га Он тихонько, невесело усмехнулась и, немного смутившись, умолкла. Вопросов у Чжи Вона накопилась целая гора, но и он больше ничего не смог сказать.
В Лондон они прибыли на рассвете и для начала как следует выспались. Когда Га Он, впервые за долгое время выспавшись без всяких мыслей, поздно поднялась, Чжи Вон, уже приведший себя в порядок, обзванивал всех подряд, чтобы перестроить её дальнейшие планы.
— Глава. Забронированный рейс — завтра ночью, но, если вы решите вернуться сегодня, начальник службы безопасности говорит, что сразу же отправит чартер. Как поступим?
— Не нужно. Лечу одна — какой ещё чартер? Расточительство. Скажи, что вылетаю завтра, как и планировали.
— Понял.
Га Он решила остаться в Лондоне ещё на день, чтобы не устраивать суматоху стольким людям, но после позднего обеда делать ей стало совершенно нечего. Что в Лондоне стоит посмотреть… Спать больше не хочется, а куда-нибудь выбраться, пожалуй, надо. Чжи Вон задумчиво посмотрел на колебавшуюся Га Он и осторожно предложил:
— Глава, если вам больше ничего не хочется, может, заглянем на предаукционный показ «Сотбис»? Большинство работ после аукциона уйдут в частные коллекции, и вживую их больше не увидишь, так что посмотреть хотя бы раз стоит.
— А…
Ему туда всё равно нужно, так что, если я пойду с ним, я, наверное, не очень помешаю? Нет. Может, наоборот, стоит сказать человеку, которого чуть ли не силой вытащили из отпуска, чтобы он перестал возиться с начальницей? Глядя, как Га Он никак не может решиться, Чжи Вон мысленно улыбнулся. Они что, все ослепли? Почему никто не видит, что у неё на душе, если у неё всё на лице написано?
— Одному идти скучно, составьте мне компанию. Искусством интереснее любоваться вместе.
— Тогда… пойдём?
Га Он, по её словам, очень давно не бывала на выставках и выглядела куда счастливее, чем он ожидал. Каждую работу она рассматривала с огромным вниманием, а иногда, увидев что-то, что ей особенно нравилось, погружалась в созерцание так глубоко, что даже не замечала, как задевает соседей. А когда они подошли к стеклянной вазе, ради которой Чжи Вон изначально и собирался в Лондон, у Га Он невольно вырвался тихий восхищённый возглас.
— Как же… красиво.
Прекрасную вазу в форме цветка, где гармонично перетекали друг в друга пурпурный и фиолетовый, Га Он разглядывала очень долго, не в силах оторваться. Чжи Вон же, даже не взглянув на вазу, неотрывно смотрел только на Га Он — и, с трудом проглотив рвавшуюся наружу брань, крепко зажмурился и снова открыл глаза. Раскрасневшиеся, как у ребёнка, щёки, глаза, полные восторга, — это было так красиво, что дух захватывало.
Всё. Приплыли. Ты спятил, Ча Чжи Вон. Влюбился в женщину, про которую даже не знаешь, человек она или нет. В тот миг, когда Чжи Вон осознал свои чувства, всё его поведение последнего времени, которого он сам никак не мог понять, разом получило предельно ясное объяснение. Выходит, я с самого начала так нелепо навязывался, лишь бы подольше смотреть на её лицо. Ну да, я и сам тогда думал, что это за дурацкие приставания.
И что теперь? Он потерянно смотрел в потолок, когда в кармане завибрировал телефон. Звонил друг, с которым он договорился встретиться в Лондоне. Поняв, что начисто забыл о самой встрече, Чжи Вон мог только невесело усмехнуться.
— Директор Ча, тебе не звонят?
— Спам.
Попросту сбросив звонок друга, которого знал больше десяти лет, Чжи Вон продолжил рассказывать Га Он о следующей работе, а сам одной рукой быстро набрал сообщение.
«Прости. Срочное дело, возвращаюсь. Увидимся в другой раз».
— Когда, говоришь, аукцион?
— В пятницу на следующей неделе, но я уже увидел её вживую, так что этого достаточно. В аукционе можно участвовать онлайн или отправить представителя.
На следующий вечер Чжи Вон всё-таки сел на рейс до Инчхона и, переводя взгляд с чёрного ночного неба на лицо мирно спящей Га Он и обратно, беззвучно, без конца вздыхал.
— Виски, пожалуйста. Johnnie Walker, без льда.
Во время командировки он зарёкся пить, но успокаивающее действие алкоголя было ему сейчас жизненно необходимо. Он залпом, как воду, выпил сорокаградусный скотч, и жгучее тепло, будто он проглотил огонь, прокатилось по пищеводу. Но, увы, успокоить смятенную, мечущуюся душу оно было не в силах.
Мужчина в свободном турумаги 1 нараспашку небрежно развалился в огромном, пышно украшенном кресле и со скучающим видом смотрел сверху вниз на грешников. Сроки наказаний всё равно определяли судьи, так что вмешиваться ему самому было незачем. Ха Юль, который сидел здесь лишь для того, чтобы нагонять страх, не выдержал скуки и резко поднялся.
1 Турумаги — традиционное корейское длиннополое верхнее одеяние.
И сегодня скука смертная. Пойду-ка вздремну. Он уже собирался покинуть Дворец правосудия, когда увидел, как волокут умершего в ветхой одежде, и с некоторым интересом остановился. Ого, к нам пожаловала важная птица, умершая ещё в восемнадцатом веке?
— Оливер Мейсон. За торговлю людьми — один случай, за убийства — тридцать четыре случая — назначается наказание сроком триста пятьдесят лет…
— Постой.
Ха Юль, внимательно разглядывавший насмерть перепуганного умершего, приподнял его подбородок и, сверкнув красными глазами, яростно заскрежетал зубами.
Ха… Из Честера, значит? Это из-за тебя ей, и без того занятой, пришлось тащиться в такую глушь? Из-за таких, как ты, я её лицо увидеть не могу — легче звезду с неба достать, понимаешь? Ха Юль надменно посмотрел на дрожащего умершего и огласил приговор, прозвучавший как гром среди ясного неба:
— Поскольку осуждённый не подчинился указаниям проводника и причинил тяжкое беспокойство владычице Чжунчхона, и без того обременённой делами, назначенный судьями срок удваивается.
Ах, Чжу Га Он, ну что с тебя взять. Зарубила бы мечом — и все дела. Эх, не стоит тратить столько сил и души на таких ничтожеств. Хотя, наверное, именно такой она меня и покорила.
Ленивым движением руки Ха Юль поймал остаточный образ, притянувшийся вслед за последним воспоминанием умершего, подвесил его в воздухе и, широко растянув губы, довольно улыбнулся. Это была маленькая радость, свалившаяся подарком в его скучные будни.
