Контент удален!

— Директор Ча.

— Да, глава.

— Смотри вперёд. Разобьёмся. Я ведь говорила? Что бы ни случилось, сегодня и здесь я не умру. А с тобой всё иначе.

— Да. Постараюсь.

Ответ Чжи Вона, в голосе которого так и звенел смех, звучал, в отличие от обычного, не слишком надёжно. Уже то, что он сказал не «хорошо», а «постараюсь», было неправильно. Га Он ошеломлённо выдохнула и, почувствовав, даже не глядя, обжигающий взгляд, повернула голову: Чжи Вон встретился с ней глазами, широко прищурился и мило улыбнулся.

— Опять.

— Простите. Это не нарочно, я не могу себя контролировать.

— Эх… Раз так, сидели бы в Сеуле — зачем было забираться так далеко?

— Вот именно. Сам жалею.

— Ты знаешь, что сегодня ведёшь себя странно? Сколько раз возил меня рядом с собой — и ничего.

Но на этот счёт и Чжи Вону было что сказать в своё оправдание. А кто велел вам на первое свидание выходить в шортах и с косой? Что мне делать, если я глаз отвести не могу?

На самом деле ещё утром, дожидаясь, пока Га Он переоденется и выйдет, Чжи Вон смотрел на палящее солнце и беспокоился, как бы Га Он не было весь день жарко в строгом костюме. А когда Га Он появилась в голубых шортах, свободной белой рубашке и с косой, заплетённой на одну сторону и свёрнутой в пучок, он едва не выронил ключи от машины.

Госпожа Квон… ну вы даёте. Хи Чжу и без того обладала таким утончённым вкусом, что это признавал даже привередливый Чжи Вон, но сегодня она достигла самой вершины. От Га Он, будто только что сошедшей с фотосессии на фоне Санторини, и правда исходило сияние.

— Это не я странный, это вы сегодня слишком милая.

Милая?.. Не в силах произнести вслух это непривычное, щекотливое слово, Га Он лишь беззвучно шевелила губами и смогла заговорить, только когда прошло немало времени.

— Такого… за тысячу лет жизни мне не говорили ни разу.

— Значит, все вокруг слепые. Я готов прямо сейчас остановить сто прохожих, и уверен, что все сто скажут то же самое.

— Что за… У тебя, директор Ча, очень странное чувство прекрасного.

— А вот такого я за всю жизнь не слышал ни разу. Мой вкус всегда называли изысканным и утончённым.

Невозмутимо парировав, Чжи Вон многозначительно постучал пальцем по тыльной стороне её ладони, и Га Он, только теперь поняв, что это сказано о ней, плотно сжала губы и отвернулась к окну. Даже то, как она, смутившись, застыла, было так мило, что у Чжи Вона защекотало сердце.

Что он сейчас ведёт себя как сумасшедший, он и сам понимал лучше всех. Но совладать с собой не мог. Он изо всех сил держал себя в узде, чтобы только не доставлять Га Он неудобств, а стоило однажды отпустить поводья — и удержу больше не было.

«Директор Ча. Будешь со мной встречаться? По-настоящему».

Её предложение тронуло его сильнее любых счастливых минут, что выпадали ему за тридцать лет жизни. Удар обрушился так внезапно, что на миг ему показалось, будто всё это не наяву, но Чжи Вон изо всех сил взял себя в руки. Мешкать было не время.

«Да».

Когда Чжи Вон ответил — не прошло и трёх секунд, — Га Он тихонько рассмеялась, а потом с лёгким упрёком показала на рамён.

«Не знала, что это так трудно сказать. Мне говорили, стоит предложить вот это — и всё получится само…»

«Кто говорил?»

«Со Ран».

«Ха-ха-ха».

Так она и правда в этом смысле предлагала поесть рамёна. Как он варил рамён, он толком и не помнил. Пока Га Он ела свою порцию рамёна, Чжи Вон только смотрел на её лицо, и потом ему пришлось вылить в раковину свою разбухшую лапшу, к которой он даже не притронулся палочками.

С той минуты и до сих пор его сердце, раздувшись, как огромный воздушный шар, парило где-то в воздухе. По правде говоря, ему и сейчас казалось, что это сон.

— И куда же мы едем?

— В музей керамики, куда не успели в прошлый раз. Сегодня у них мастер-класс.

— Значит, будем сами лепить посуду?

— Да. Слепим, оставим — они обожгут и пришлют по почте.

Он боялся, что керамика Га Он не заинтересует, но, к счастью, отозвалась она на это весьма благосклонно. По правде говоря, придумать программу свидания с женщиной, у которой вовсе нет увлечений, было совсем непросто.

Стало жарко — может, куда-нибудь к воде? Нет, тогда главу в купальнике увидят другие. Это слишком вредно для моих нервов. Выбрать для первого свидания виллу с бассейном — слишком откровенно. Тогда, может, освежиться рафтингом? Тоже не то. Для человека, который только начал считать прогулку за упражнения, это слишком тяжело. А если вдруг упадёт в воду — испугается.

Но и с первого же дня ходить по банальной схеме «кино, потом чай» не хочется. Что бы такого, чтобы и весело, и запомнилось?.. Выбранная после долгих раздумий программа свидания пока что себя оправдывала.

Внимательно понаблюдав за показом мастера, Га Он осторожно закрутила гончарный круг и с довольно суровым видом принялась лепить из глины. Крепко сжав губы и не проронив ни слова, Га Он, погружённая в работу, приложила немало усилий и сделала маленькую низкую чашу — и, глядя на кривобокое изделие, была так довольна, что при виде этого прелестного лица у Чжи Вона даже сердце заныло.

— Подарите Со Рану?

— Хочешь сказать, похоже на собачью миску?

— А… нет. Ну что вы. Со Ран ведь не собака.

Если не считать того, что на миг его прошиб холодный пот, всё было прекрасно.

А Чжи Вон, который из-за того, что всё время смотрел на лицо Га Он, почти не слушал объяснений мастера, несколько раз толкнул ногой гончарный круг и в мгновение ока сделал две кружки, которые хоть сейчас можно было выставлять на продажу. А затем тончайшей кисточкой нарисовал на каждой по одной пышной голубой гортензии. Цветы были нарисованы так тонко и красиво, что остальные участники бросили работу и собрались посмотреть.

После мастер-класса они решили пойти в ресторанчик неподалёку от музея, где подавали пибимпап ¹ с горными травами. Дорога шла по горе, и земля была не самой ровной, но густая листва давала прохладную тень, и идти было приятно.

¹ Пибимпап — рис с овощами, приправами и острой пастой, который перемешивают перед едой.

— Ты, директор Ча, правда прекрасно рисуешь. И, похоже, тебе это нравится.

— Да. При поступлении в университет я долго раздумывал, не пойти ли на живопись.

— А почему не пошёл?

— Потому что не могу рисовать живых людей. Боялся: нарисую живого человека, а он вдруг возьмёт и умрёт. А в большинстве художественных вузов есть базовый курс, где рисуют портрет с натуры.

От его спокойного ответа лицо Га Он немного помрачнело. Мгновенно это заметив, Чжи Вон ласково посмотрел ей в глаза и светло улыбнулся, словно доказывая, что в нём не осталось никакой тени.

— Когда ты узнал, что можешь отправлять умерших, рисуя их?

— В семь лет. Как и выяснила служба безопасности, двадцать три года назад, в Сокчхо.

Когда Чжи Вон был совсем маленьким, он думал, что призраков видят все. Если ребёнок разговаривал сам с собой или порой говорил что-то странное, родители, зная, какой он смышлёный, не придавали этому значения, поэтому и сам Чжи Вон не догадывался, что это странно.

«Мама, там на люстре висит малыш».

«Правда? Это очень опасно, скажи ему, пусть слезает».

Что это были не выдумки, чтобы привлечь внимание взрослых, выяснилось в тот день, когда, достроив дачу в Сокчхо, они впервые пригласили гостей. Там заговорили о бабушке, умершей незадолго до рождения Чжи Вона.

«Если подумать, Чжи Вон ведь очень похож на маму. Глаза точь-в-точь. Ох, была бы мама жива — всё твердила бы „наш старший внук, наш старший внук“, так бы радовалась. А она не дожила…»

Чжи Вон, с недоумением слушавший разговор дядьёв, принёс альбом для рисования и принялся рисовать лицо бабушки. С раннего детства он иногда разговаривал с бабушкой и потому не понимал, что она умерла. Взрослые, умилённо наблюдавшие, как ребёнок старается, когда рисунок был закончен, разом окаменели и умолкли. Ледяная тишина, мгновенно сковавшая воздух, до сих пор стояла у него перед глазами.

«Чжи Вон, где ты видел бабушкину фотографию?»

«Это не фотография. Она сейчас в саду. Она же с нами в одной машине приехала».

Тогда, при родителях, никто ничего дурного сказать не посмел, но один из дядьёв, всё это время смотревший с опаской, будто по ошибке, бросил рисунок в камин вместе с дровами. Глядя, как бабушка с печальным лицом исчезает, охваченная пламенем, Чжи Вон впервые понял, какой у него дар.

— Я был страшно потрясён. Долго вообще не рисовал, а если видел что-то хоть немного странное, непременно проверял, настоящее оно или нет. Не раз родителей вызывали в школу из-за того, что я отказывался рисовать на уроках изобразительного искусства.

Если подумать теперь, родителям тоже было очень непросто. Но родители Чжи Вона полностью встали на сторону сына. Они твёрдо требовали от классного руководителя оставить ребёнка в покое, раз на то есть причина, которую нельзя объяснить, и то и дело спрашивали, не страшно ли ему и не тяжело ли видеть то, чего не видят другие.

Поэтому Чжи Вон вырос, не сбившись с пути и не озлобившись. Однако родители, радуясь, что сын растёт умным, всё же не могли до конца скрыть тревоги, не болен ли он чем-то. Не раз он слышал, как они всерьёз обсуждали, не показать ли его врачам. В такие минуты Чжи Вону было и немного обидно, и немного совестно.

— Когда я только приехал в Америку, мне было тяжело привыкнуть, и тогда я снова начал рисовать. Сначала — вещи, которые не жалко, если что-то с ними случится: школьные принадлежности, одежду. Долго присматривался, убедился, что ничего не происходит, и понемногу расширял круг. И понял, что уничтожить я могу только «умерших». И всё же рисовать людей так и не решился.

Га Он, молча слушавшая Чжи Вона, тихонько взяла его за руку. И, как всегда, приятным голосом негромко заговорила:

— Я помню первую, кого ты отправил в Чжунчхон. Впервые за долгое время умершая пришла в Чжунчхон, охваченная пламенем. Она была перепугана, но лицо у неё было довольно доброе. Если подумать, и глаза похожи… Я спрашивала, кто её отправил, но она так и не ответила. Видно, боялась навредить внуку.

— Куда… она отправилась?

— В хорошее место.

Ненадолго подняв глаза к небу, Чжи Вон медленно выдохнул, и выдох чуть заметно дрожал. А затем, чуть крепче сжав руку Га Он, с облегчённым лицом улыбнулся.

— Вот и хорошо.