Контент удален!

— Надо было и дальше сидеть тихо. Не рваться меняться.

— Я же просила, не говорите так. В общем, полежите, пока я не принесу масло. Оставлю только два огонька.

Один за другим погасли фонари и лампы. Остались только светильники для чтения по обе стороны кровати.

Алисии не хотелось ни о чём думать, и она тихонько моргала. В темноте виднелись смутные очертания: мебель и шторы, рама кровати, узор на обоях.

Может, в том и ответ — жить вот так, как эти неживые вещи?

Что делать, чтобы никому не причинять вреда, чтобы не быть обузой?

Почему я не могу видеть?

Душа, которую она с таким трудом укрепляла, готова была рассыпаться на куски. Алисия закрыла лицо руками и зажмурилась.

Она зарылась в шелестящие простыни и на минуту уснула, а потом внезапно открыла глаза от незнакомого запаха, коснувшегося носа.

— Проснулась.

То, что его внезапное появление её уже даже не удивляет, показалось Алисии странным — и рассмешило.

— Как вы вошли?..

Алисия потёрла тяжёлые веки, пытаясь разобрать очертания в темноте.

В кресле, поставленном к окну, сидел Рхан. Он крепко размял затёкшую шею и поднялся.

— Через дверь, разумеется. Даже я не полезу в окно.

— Сколько сейчас…

— Я дважды сменил компресс, так что около часа ночи.

От этих слов Алисия разом пришла в себя и попробовала двинуть отяжелевшей ногой. И тогда она ощутила прикосновение остывшего до чуть тёплого полотенца.

— Это вы меняли?

— Да.

Ответив равнодушно, Рхан присел на край постели, набрал в руку подогретого масла и крепко обхватил её лодыжку.

Алисия судорожно вдохнула и напряглась.

Тёплое и скользкое прикосновение шло от лодыжки к ступне. А потом хозяйничало между белых, маленьких, поджимающихся пальцев.

Прикосновение было до того странным, что Алисия с силой выдернула ногу. Он поднял голову, скользнув взглядом вдоль её ноги, и теперь она наконец как следует разглядела его лицо.

— Зачем, зачем вы трогаете мою ногу?

— А кому ещё? Есть среди прислуги кто-нибудь, кто умеет разминать?

— А вы умеете?

— Я был военным. Ногу опусти. Трусики видно.

Он протянул руку, поймал висевшую в воздухе лодыжку и легко потянул.

— Ай!

Она упиралась, но, торопливо одёрнув задравшуюся сорочку, отдала ему ногу. Он весело хмыкнул и стал разминать.

Щекотка, которая казалась только странной, незаметно унимала ломящую боль и делала тяжёлую лодыжку легче.

Рхан без малейшего стеснения делал сам то, чего никто из знати не делает и делать не должен.

Эта черта и делала его особенным. Человек, у которого особенное даже самое мелкое движение.Может, потому её к нему и тянет?

Алисия прижала левой рукой заходящееся сердце и протянула руку к лицу Рхана.

Он провёл пальцами от её ступни к косточке и поднял голову. Её рука коснулась разбитых губ.

— Вы поранились.

— Это плата за то, что я тебя оскорбил, так что ничего.

— Как это — оскорбили меня.

— Я ошибся. И потому хотел попросить прощения.

Извинение?..

Разве такое слово может выйти из уст аристократа? Ни в чём не признавать вины; не склонять голову; если уж дошло до извинений — говорить как можно уклончивее, чтобы не запятнать имя рода.

Это ходило по дворянским застольям как шутка, но было и правдой.

— Я же сказала. Недоразумение.

Алисия качнулась вперёд, будто падая. Тогда он поднял испачканную маслом руку в воздух и подставил ей плечо.

Алисия прыснула со смеху, а Рхан испустил тяжкий вздох.

— Смешно?

— Да. Смешно. Ты… ты до ужаса забавный мужчина.

— Похоже, ты в порядке. Зря беспокоился.

— Вы обо мне беспокоились?

Она сияла улыбкой, но Рхан уловил в этой улыбке что-то неладное. Его пальцы, застывшие в воздухе, слегка дрогнули. Что-то щемяще кольнуло его под ложечкой.

Он взял с подноса мокрое полотенце и поднялся. Лишившись опоры, она откинулась назад, упала на постель и раскинула руки.

— Я рада, что вы беспокоились. И спасибо, что попросили прощения.

— Ха, было бы за что.

— Есть за что, да.

Мужчина, что стоял чуть наискось и вытирал руки полотенцем, сегодня выглядел особенно нарядно. Роскошный форменный китель, который она видела недавно, был небрежно брошен на спинку кресла, а облегающий жилет и белая рубашка сужались от широкой груди к талии.

К тому же волосы были убраны назад аккуратнее обычного, и хорошо открывались лоб, угловатые брови, длинный разрез глубоких глаз.

Он бросил мокрое полотенце на поднос и, глядя на неё сверху, взял китель, висевший на кресле.

Взгляд Алисии сам двинулся за ним. Держа китель, Рхан смотрел на неё сузившимися глазами и медленно пошёл.

Ошибка.

Алисия украдкой опустила взгляд и спросила:

— Вы уходите?

— Ты в порядке, значит, надо идти. И не жди. Сегодня целовать не стану.

— Почему?

На лице женщины, вдруг вскинувшей голову, отразилось наивное недоумение. Она сглотнула, будто ей и правда жаль, и опустила брови. Это было до того нелепо и возмутительно, что Рхан снова положил китель.

— Думаешь, я смогу долго обходиться одними поцелуями? Это же пытка.

— Не понимаю, о чём вы, но сон у меня как рукой сняло.

— И что.

— Поговорим, а? А… если вы устали…

Она сдвинула колени, низко опустила голову и завозилась пальцами. Взгляд его не отрывался от её поникших плеч.

Было чувство, будто смотришь на брошенного под дождём зверька размером с ладонь — такого, у которого и матери-то никогда не было.

Ха… чёрт побери.

Он молча взлохматил волосы на затылке и начал одну за другой расстёгивать пуговицы жилета. А потом показал на ванную в углу комнаты и сказал:

— Ванной можно воспользоваться? Похоже, мне придётся остаться здесь на всю ночь, так что мне нужен душ.

* * *

Если подумать, он ни разу не одержал над Алисией верх. Она занимает позицию травоядного зверька, а на вершине пищевой цепи в итоге оказывается эта женщина.

Таков был вывод, к которому пришёл Рхан, не сомкнувший за ночь глаз. Алисия же, уткнувшись лицом ему в грудь, спала с самым безмятежным на свете лицом.

Рассвет наверняка уже наступил, но в её комнате было темно. Должно быть, из-за особенно тяжёлых и плотных занавесей ему всё ещё казалось, будто всё ещё длится предрассветный час.

«Поговорим, а?»

«Нет».

«А о себе рассказывать не хотите?»

«Нечего рассказывать. Разве только как убивал людей, как бежал и как спасал».

Пусть и на миг, но, когда она сделала брезгливое лицо, Рхан едва не нарушил зарок и не поцеловал её. Он решил не касаться её до свадьбы потому, что знал: остановиться потом уже не сможет.

Он понял и то, что не раз сдерживал порыв — всякий раз, когда это хорошенькое лицо морщилось и губы обиженно надувались.

Он решил признать своё желание к Алисии целиком. Женщина его околдовала. И телесно, и душевно.

«Если женитесь на мне, со мной будет много хлопот. Я ведь мастерица влипать».

Женщина проговорила это с улыбкой на губах.

«Признаки я уже заметил».

«Уже?»

«Ты слишком сердобольная. Как ни посмотри — добрая до глупости».

В конце концов он прижался губами к её круглому лбу.

«Я не добрая. Все обманываются».

Когда женщина глубже зарылась к нему в объятия, Рхан понял, что эта ночь будет очень долгой.

Он вспоминал прошедшую ночь и уже собирался понемногу подняться.

Тук-тук — вместе с лёгким стуком дверь отворилась. Дани, вошедшая с полотенцами, страшно перепугалась и закрыла рот обеими руками.

И неудивительно: на Рхане сейчас были только брюки. Держа в объятиях Алисию в одной сорочке, он повернул только голову и поднял руку с таким лицом, будто спасся.

Дани, вся дрожа, подошла.

— Го… господин герцог?..

— Ничего не было. Дашь мне лошадь?

— А, да!

— Голос.

На тихое предупреждение Рхана Дани отозвалась совсем сникшим голосом:

— Да…

И тут же метнулась готовить лошадь. Рхан, хотевший высвободить руку, за которую держалась Алисия, осторожно убрал с её лица упавшие волосы.

Скоро это станет тем, что он будет видеть каждое утро. Пусть у них и разные спальни, а всё же случатся дни, когда они вот так проснутся в одной постели.

Рхан невольно усмехнулся. Дни с этой женщиной складывались в воображении так легко и были до того блистательны, что казались просто жестокими.

— Господин герцог.

Лошадь, похоже, была готова: вернувшаяся камеристка встала у двери и подала знак. Рхан осторожно выбрался из постели, надел рубашку и китель и вышел из её комнаты.

Час был ещё слишком ранний, чтобы начинать день. Рхан поднял глаза к до озноба ясному небу и нахмурился.

Той тьмы, что окружала его прошлой ночью, не было больше нигде.