— Тео.

— Теодор.

На мгновение вспыхнувшие старые воспоминания разом развеялись.

Оливия с удивлением смотрела на него. Ей было непривычно, что он поправил её, заставив назвать себя полным именем вместо ласкового прозвища. Впрочем, они не виделись с самого детства, и между ними не осталось той близости, чтобы обращаться друг к другу «Тео» и «Вия».

Какое-то время они молча стояли и смотрели друг на друга. Теодор не понимал, почему в её взгляде читается такая буря эмоций. Печаль, мука... и радость.

И ещё он не понимал, почему сам не может просто развернуться и уйти.

Ему не о чем с ней говорить. Вопросы наследства лучше решать через маркиза Асенсио и адвоката — так будет чище и проще.

Но всё равно он не мог повернуться к ней спиной. И даже отвести от неё взгляд.

Она выросла точно такой, какой он себе её представлял. Хрупкая и белоснежная, словно её можно поднять одной рукой, а черты маленького лица напоминали нежный бутон лилии.

В её печальных бирюзовых глазах стояли слёзы. Подумав, что это из-за отца, он бессознательно пробормотал:

— Ты не плачешь.

Оливия провела рукой по длинным распущенным волосам, словно расчёсывая их, и ответила:

— Забавно, правда? Какую бы боль ни испытывал человек, он не может плакать бесконечно.

— Вот как.

— Именно так.

Он решил, что её боль — это скорбь по покойному Павлу.

Разговор оборвался, и они снова надолго замолчали, глядя друг на друга. Между ними не было ни тех отношений, ни подходящей ситуации, чтобы радостно вспоминать детство, и они не могли разделить скорбь, подобающую похоронам.

Между ними проскользнуло странное чувство. Хотя нет, скорее всего, это лишь показалось. Оливии нужно было сочувствие, но Теодор не мог разделить с ней эту эмоцию. Он вообще не имел права что-либо к ней проявлять.

Ведь она не знала, от какого отчаяния он сбежал из дома. И о несправедливом гневе, который он испытывал к отцу.

Да, именно несправедливом.

Однако он не собирался раскрывать правду, чтобы изменить мнение окружающих об отце. В конце концов, вписав в завещание условие о браке, Павел сам доказал свою невиновность. Даже не догадываясь, каково при этом пришлось его сыну.

Теодор развернулся и бросил:

— Возвращайся, пока не стало слишком поздно.

В итоге он снова выбрал побег, но стоило ему заговорить, как Оливия сделала шаг вперёд и окликнула его:

— Тео.

То же обращение, что и в детстве. Совершенно неуместное.

Теодор отвёл взгляд. Оливия сделала ещё один шаг и спросила:

— Ты до сих пор меня ненавидишь?

Вспомнив их разговор, состоявшийся здесь же много лет назад, он ответил шёпотом, словно вторя прошлому:

— Да.

Теперь они стояли так близко, что могли бы дотянуться друг до друга, просто протянув руку. Но это был предел. Теодор был уверен: ближе они не станут. Да он и сам этого не хотел.

Он поклялся себе, что никогда не поддастся этой женщине. Тех десяти лет, когда земля уходила из-под ног и он падал в грязь, было предостаточно.

Эта женщина, с невинным лицом смотревшая на него снизу вверх, даже не подозревала, какими грязными мыслями он был одержим всё то время, пока мучился от чудовищной ненависти к себе и отрицания.

Её пухлые губы нерешительно приоткрылись и снова сжались. Он следил за каждой их складочкой — казалось, она закусывала их изнутри. Губы вновь слегка приоткрылись, обнажая влажную нежную изнанку. Кончик языка, едва мелькнувший в щёлочке между зубами, казался мягким, как у маленького котёнка или щенка.

— Но ведь ты... — наконец произнесла она.

Теодор, который, забыв, как дышать, не сводил глаз с её губ и языка, внезапно опомнился и поднял взгляд.

Словно пытаясь укрыться от его взора, она опустила глаза. Её золотистые ресницы заблестели, поймав лунный свет.

— Ты ведь... можешь меня поцеловать?

По её тону было непонятно, вопрос это или утверждение.

В ту же секунду Теодор почувствовал, как в нём одновременно взрываются ярость и жгучая страсть. Даже не отдавая себе отчёта в том, что делает, он протянул руку и схватил её за локоть.

А в следующее мгновение Оливия уже оказалась в его объятиях. Обхватив её подбородок и затылок широкими ладонями, он жадно, словно похищая, впился в её губы.

Её мягкие губы податливо разомкнулись. Теодор протолкнул внутрь горячий язык, исследуя и жадно вылизывая её тёплый, влажный рот. Он поймал её робкий, испуганный язык, потянул на себя и полностью лишил её дыхания.

Он словно сходил с ума. А может, уже сошёл.

Могу ли я тебя поцеловать? Да она и понятия не имела, насколько нелеп этот вопрос. Разве она смогла бы вот так бесстрашно подойти к нему с таким невинным лицом, если бы знала, почему он ушёл — нет, почему он сбежал?

Места, где они соприкасались, обдало жаром, а в паху туго натянулось. Её нежные губы были подобны лепесткам, и казалось, он вот-вот сомнёт их в кровавое месиво. Он чувствовал себя до отвращения мерзким. Но на самом деле он сам был грязью, из которой ему не суждено было выбраться.

Уж лучше бы она сопротивлялась. Если бы она кричала при поцелуе, если бы в отчаянии отбивалась, он пришёл бы в себя и отпустил её. И тогда они бы вернулись к нормальным отношениям.

Но Оливия, хоть и задыхалась, лишь слабо ухватилась за его рукав. Ладонь Теодора соскользнула с её затылка на спину. Даже сквозь ткань неглиже и пальто он чувствовал изгибы её тела. Оно оказалось именно таким хрупким и нежным, каким он его себе и представлял.

— Хм-м...

Из горла Оливии вырвался невольный сдавленный стон. Этот звук привёл его в чувство.

Теодор силой удержал в объятиях её обмякшее тело. Он с трудом оторвался от её губ лишь для того, чтобы дать ей глотнуть воздуха, но его горячее дыхание по-прежнему обжигало её рот.

Лицо Оливии вспыхнуло, а в глазах стояли прозрачные слёзы. Теодор заглянул в них и большим пальцем смахнул влагу, не дав ей пролиться.

— Ты спросила это из чистого любопытства?

— Ты можешь меня целовать. Так почему же ты не хочешь жениться?

— То, что я могу тебя поцеловать, ещё не делает меня хорошим мужем. Узнай ты, что я хочу с тобой сделать, единственным твоим желанием было бы сбежать.

— И что же ты хочешь со мной сделать?

— А что? Хочешь выйти за меня? Потому что статус жены графа лучше, чем статус его приёмной дочери?

Теодор и сам не понимал, что сейчас испытывает — гнев или похоть. Вероятно, и то, и другое.

Он хотел её разозлить. Хотел заставить её в слезах броситься прочь. Его бесило, что она даже не догадывается, чего ему стоит держать себя в руках.

Но, несмотря на его оскорбления, Оливия по-прежнему смотрела на него со спокойным, непроницаемым выражением лица.

— Я просто хочу знать. Что ты обо мне думаешь...

Ночной воздух был прохладным, но Теодор этого совершенно не чувствовал. Из-за прилившего жара всё перед глазами заволокло красной пеленой.

Когда-то он поклялся: пусть он будет желать всего на свете, но только не эту женщину. Он вожделел её настолько, что ему понадобилась такая клятва, и он всей душой ненавидел себя за это.

В своих бесчисленных снах он брал её силой. Он валил её, сияющую ярче подсолнуха, на пол, словно срывая цветок, и грубо раздвигал ей ноги, пока она рыдала и умоляла позвать отца.

И теперь он всё так же её желал, и всё так же себя ненавидел. Даже если сейчас ему скажут «это не так», он не сможет этого принять. Ведь он хотел Оливию ещё тогда. И даже если бы оказалось, что в них не течёт одна кровь, это не отменило бы того факта, что в своём сердце он уже совершил грех.

Поэтому правильнее всего было бы сделать вид, что этой фатальной ошибки не было, оставить её здесь и уйти.

Оливия медленно подняла руку и коснулась его щеки. Шёпот, слетевший с её губ, был чистым и нежным, как аромат лотоса, цветущего на воде.

— Я не дочь графа... И я тебе не сестра.

Вряд ли она пыталась его соблазнить. Но для Теодора эти слова прозвучали как дозволение самого дьявола.

В тот же миг все мысли о завещании и женитьбе испарились без следа. Клятвы и отвращение к себе растаяли, словно их и не было.

Будто лишившись рассудка, он снова впился в её губы. Когда Оливия, потеряв силы, начала оседать на землю, он опустился вместе с ней. А затем просто повалил её на траву.

   ✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver