Контент удален!

Оливия стояла перед дверью библиотеки, не решаясь войти.

Она думала, что давно к этому готова. Ведь рано или поздно ей всё равно пришлось бы сказать правду.

Теодор был человеком, которому она могла доверять — тем, кто сохранил верность ей до самого конца. И если судить объективно, то как лидеру дома Лутгард и её самому надёжному союзнику, ему следовало раскрыть правду первым.

Но она никак не могла заставить себя повернуть ручку. Почувствовав, как мелко дрожат пальцы, сжимающие металл, Оливия поняла: она не просто медлит, она боится.

Потому что не хотела приносить в жертву его и весь дом Лутгард? Потому что желала предстать перед ним уже в статусе полноправной принцессы?

Если бы дело было только в этом, она бы сожалела, но не испытывала бы страха. Ведь она заранее знала, что Теодор без колебаний окажет ей поддержку.

Правда заключалась в том, что она просто не хотела, чтобы он видел её в образе «Лайлы». Потому что Лайла воплощала в себе всё то, что Теодор презирал больше всего на свете.

Оливия глубоко вздохнула. Собравшись с духом, она повернула ручку.

— ...Вия.

В библиотеке горели свечи, но там всё равно царил полумрак. Теодор стоял у книжных шкафов. Он повернул голову к Оливии: его смоляные волосы и чёрный костюм словно сливались с тенями.

Оливия отчаянно хотела, чтобы темнота скрыла и её лицо.

На какое-то время повисла тишина, густая и осязаемая. Опустив глаза, Оливия разглядывала лишь тусклый блеск его туфель, но физически ощущала, как его тяжёлый, немигающий взгляд пригвождает её к месту.

— Впервые вижу тебя с макияжем.

— Как ты узнал, что я здесь?

Они заговорили почти одновременно. Ни один из них не сказал того, что должен был, но тишина стала невыносимой, и оба почувствовали необходимость её прервать.

Оливия подняла глаза. Теодор резким, нервным шагом подошёл к дивану и тяжело опустился на него. Вероятно, он понимал: останься он стоять, то выглядел бы слишком угрожающе.

— Граф Цеппелин прислал мне приглашение. Хотел бы я знать, почему.

— ...

— Что ты здесь делаешь? Так отчаянно сбежала... только для того, чтобы стать любовницей Эзекиэля Швабена? — выплюнул Теодор, чеканя каждое слово.

Оливия побледнела.

Нет, Теодор и сам понимал, что это не так.

Граф Цеппелин передал ему это приглашение в ответ на вопрос, есть ли у герцога Клауса преемник. Значит, этот салон — не просто место для встреч. Он тесно связан с герцогом, а Оливия — хозяйка этого собрания.

Гораздо логичнее было предположить, что она стала пешкой в руках фракции Клаусов и по их приказу соблазняет Эзекиэля Швабена.

Теодор не мог поверить, что она способна на такое. И одновременно его снедало горькое чувство: знал ли он вообще настоящую Оливию?

Когда она стала человеком Клаусов? Ещё при жизни отца? Неужели Клаусы всё это время следили за Лутгардами?

И та ночь... была ли она для неё лишь «работой»? Как отцу было удобнее играть роль приёмного родителя, так и для неё — использовать свою женскую привлекательность?

Эти догадки, в которые он отчаянно не хотел верить, вихрем кружились в голове. Каким же глупцом он был. Даже увидев всё своими глазами, где-то в уголках сознания он упрямо цеплялся за надежду, что с ним всё было по-другому. Выискивая всё новые и новые оправдания, Теодор горько усмехнулся.

В огромных бирюзовых глазах Оливии заблестели слёзы. Но вместо того чтобы заплакать, она тряхнула головой, прогоняя наваждение.

Она догадывалась, чтó он себе надумал, но не собиралась ничего отрицать. Та ночь... была лишь мимолётным порывом чувств. И сейчас это не имело никакого значения. Главным было выжить. И победить.

Она быстрым шагом подошла к столу. Взгляд Теодора неотрывно следовал за ней. Отперев ящик, она достала большой запечатанный конверт и вернулась к Теодору.

— Я хочу, чтобы ты это прочитал.

— ...

Теодор молча взял конверт. Свет свечей скользнул по чёрным волосам Оливии, и до него донёсся её сладкий аромат. Она была прекрасна, но это были чужие цвета и чужой запах — совсем не те, что у женщины, которую он любил.

Он вскрыл наружный конверт, ожидая увидеть послание от герцога Клауса. Но внутри оказался другой конверт, до боли знакомый.

Моей любимой Оливии. От Павла.

Это было письмо его отца, лежавшее в шкатулке с завещанием. Теодор прекрасно помнил его, ведь сам получил подобное.

Судя по всему, Оливия его так и не открыла. Оно было надёжно заклеено, а сургучная печать оставалась нетронутой.

Оливия протянула ему нож для бумаг. Он сломал печать, вскрыл конверт и начал читать.

Взгляд, скользивший по строчкам, внезапно замер.

Оливия, перечитывавшая это письмо в прошлых жизнях бессчётное количество раз, точно знала, на каком моменте он остановился. Скорее всего, там, где раскрывалась её истинная личность.

Глаза Теодора дрогнули, он на мгновение вскинул взгляд на Оливию и снова уткнулся в текст.

Послание было длинным. В нём во всех подробностях рассказывалось, как в день убийства первой императрицы юная фрейлина Гизела бежала с принцессой на руках, как она встретила Павла Лутгарда, как он спрятал их, привёз в свой замок и выправил им новые документы.

Теодор вспомнил строки из письма, которое отец адресовал лично ему:

Я до сих пор связан клятвой. Если бы я мог рассказать всё хотя бы тебе, насколько бы мне стало легче!

Но, умоляю, поверь мне.

Я никогда не предавал твою мать. Я лишь поклялся как рыцарь защищать леди Перил, а Оливия — это дитя, которое я обязан был оберегать.

Тогда он не поверил ни единому слову. Никто бы не поверил.

Если отец не любил Гизелу, зачем было с такой нежностью заботиться о женщине без роду и племени? Даже после смерти жены Павел не стал оправдываться. Все решили, что ему просто нечего сказать в свою защиту.

Но если то, что написано здесь, — правда, значит, Павел Лутгард принял на себя весь позор и бесчестье лишь для того, чтобы сдержать рыцарскую клятву.

А Оливия...

Совершенно опустошённый, он посмотрел на неё. Лицо девушки оставалось непроницаемым.

Теодору стало не хватать воздуха. Он дёрнул узел галстука, но так и не смог его ослабить. Он не мог отрицать написанное. Не было ни единой причины подозревать подделку — почерк и печать несомненно принадлежали отцу.

И если всё это правда, то даже то, что он сейчас стоит с ней лицом к лицу на равных, — уже оскорбление.

— Ты... знала, что здесь написано?

Он с трудом выдавил эти слова хриплым голосом. Нет, вопрос был бессмысленным. Не знай она этого, не стала бы сейчас отдавать ему письмо.

И всё же, чтобы произнести следующие слова, ему потребовалось всё мужество.

— Ваше Высочество.

В ту ночь она уже наверняка знала, кто она такая.

И зная это, она протянула к нему руки; зная это, спросила, может ли он её поцеловать... и, зная это, отдалась ему.

Но после прочтения письма всё это потеряло всякий смысл. Что бы он о ней ни думал, как бы сильно ни желал, что бы ни чувствовал — теперь у него оставался лишь один путь.

Приложив правую руку к сердцу, он медленно опустился на одно колено.

— Умоляю, простите мне всю мою прошлую дерзость.

Оливия вздрогнула, словно от удара.

Она знала, что Теодор так поступит. В прошлой жизни было то же самое. Прочитав письмо и узнав, кто она, он в ту же секунду начал обращаться с ней как с принцессой.

Но она хотела оставаться для него просто Оливией. Она отчаянно этого желала.

Именно поэтому она и сбежала тогда, ничего ему не сказав. Не желала втягивать Лутгардов в свои проблемы, пыталась скрыться от Швабенов — причин было много, но что бы она себе ни придумывала, эта была главной.

Ей так хотелось сберечь тот крохотный осколок его чувств, который она успела разглядеть в самом конце. Она понимала, что сейчас не время тратить силы на эмоции, но ей так хотелось обнять его. Она знала, что у них нет времени, но всё равно хотела позволить себе эту жадность хотя бы на один день.

Оливия сглотнула подступившие слёзы.

Она должна была принять эту клятву верности. Потому что она — принцесса.

Она поклялась себе, что больше не будет беспомощной женщиной, цепляющейся за него в поисках спасения. Она станет той, кто сможет его защитить. Чувства сейчас не имели значения.