Сев в карету, Оливия сорвала с лица маску и, тяжело дыша, так что вздрагивали плечи, отрывисто бросила:
— Мэри, дай воды.
Горничная поспешно протянула ей фляжку. Но Оливия не стала пить. Плеснув водой на платок, она принялась ожесточённо оттирать губы.
Чувство омерзения никак не проходило. Она всё тёрла и тёрла, пока обеспокоенная Мэри не вмешалась:
— Вы уже всю помаду стёрли! Если так продолжите, кожу с губ сдерёте, леди.
— У-ух...
И всё же она не могла остановиться. Лишь почувствовав металлический привкус крови, Оливия наконец отняла платок от лица. А затем принялась оттирать руки. И хотя на пальцах не было ни грязи, ни крови, ей казалось, что на них всё ещё осталась липкая, горячая слизь.
Она понимала, что это необходимо, и не собиралась отступать, но от одного прикосновения Эзекиэля её тошнило. Если бы она ничего не чувствовала или испытывала только отвращение, было бы проще. Но оно смешивалось с отголосками извращённого удовольствия из прошлых жизней, и от этого становилось лишь невыносимее.
Лишь растерев кожу на руках до красноты, она с глубоким вздохом откинулась на спинку сиденья.
— Леди...
— Всё в порядке. Просто немного устала.
Оливия прижала ладони к лицу, погружаясь в спасительную темноту.
Она прокручивала в голове всё, что произошло сегодня. Эзекиэль из тех мужчин, которые легко выбрасывают то, что досталось без труда. Значит, нельзя просто так отдаваться ему, но нужно оставлять ровно столько надежды, чтобы он не терял интерес. Если только убегать, превратишься в дичь, которую пристрелят в конце охоты. Если же броситься в его объятия — он быстро пресытится.
Придётся постоянно балансировать на тонком канате. От одной мысли об этом накатывала дикая усталость.
— Леди... — Мэри с тревогой смотрела на хозяйку.
Встретившись с ней в столице, Оливия раскрыла горничной часть правды и свои истинные цели. Мэри узнала, что настоящим именем леди Перил было Гизела, и поняла, почему предыдущий граф Лутгард прятал её.
Оливия тогда сказала ей: «Я хочу найти врагов матери и отомстить. А ещё — хочу найти отца». И Мэри её поддержала. Помня о жизни леди Перил, которая скрывалась в поместье Лутгардов и до самой смерти не могла воссоединиться с семьёй, она прекрасно понимала чувства Оливии.
Но вместе с тем ей было жаль хозяйку. Разве она не могла просто наслаждаться безмятежной жизнью графини Лутгард? Даже если и нет, получив столь щедрое наследство, Оливия могла бы найти хорошего мужа и жить счастливо.
Мэри казалось, что леди Перил желала бы для дочери именно этого. Но Оливия была непреклонна, а когда горничная увидела удручающее положение семьи её матери, она больше не могла просить её всё бросить.
И всё же... неужели месть стоит таких мучений?
— Не смотри на меня так. Просто вспомнилось кое-что мерзкое.
— Я не знаю всех тонкостей вашего плана и того, что именно вы делаете... но, умоляю, не совершайте того, что причиняет вам столько боли.
— Спасибо.
Оливия слабо улыбнулась и, прислонившись к плечу горничной, тихо прошептала:
— Это тяжело, но настоящая боль кроется совсем в другом.
Тело — это ничто. Чужие руки, скользящие по коже, не могут запятнать душу. Если бы такие вещи действительно пачкали человека, меня давно следовало бы выбросить на помойку.
«Лайла» — это не я. Я просто играю роль.
Поэтому всё в порядке, убеждала себя Оливия. Что бы она ни делала, что бы с ней ни делали.
Она закрыла глаза и какое-то время просто отдыхала. Фердинанд предоставил труппе «Марель» временный офис и комнату отдыха в театре, но в чужих стенах Оливия не могла позволить себе расслабиться и снять маску. Быть леди Лайлой означало играть роль без единого перерыва.
— Поспите немного. Я разбужу вас, когда появятся новости.
Сквозь нарастающую дремоту Оливия услышала шёпот Мэри. Это был не столько сон, сколько короткое падение в спасительную тьму от крайнего изнеможения.
Вия. Какая же ты жестокая.
В голове прозвучал голос Теодора. Оливия подумала: это сон или игра её воображения?
Он бы ничего не понял и не принял. Ни её готовность целоваться и спать с Эзекиэлем ради мести. Ни намерение загнать в ловушку человека, к которому она не испытывала ни малейшей личной ненависти. Ни то, что ради этой ловушки Оливия использует людей, которые ей доверились.
Ей так хотелось найти у него утешение. Рассказать о том, какой кошмарный день она пережила, обнять, поцеловать его и сделать так, чтобы последним вкусом на её губах остался его вкус.
Но для Теодора всё, что она сегодня сделала, было бы простым предательством.
Она чувствовала себя мучительно одинокой.
Её прошлое было реальностью лишь для неё одной. Не только Теодор — никто и никогда не сможет её понять.
Только она подумала о том, что сейчас не время раскисать, как Мэри осторожно потрясла её за плечо:
— М-м? Мэри, что случилось?..
— Спектакль закончился.
Оливия вздрогнула и подняла голову. Неужели прошло столько времени? Ей казалось, что она лишь на секунду прикрыла глаза, уйдя в свои мысли, но, видимо, всё-таки провалилась в глубокий сон.
Мэри была права. Выглянув в окно, Оливия увидела, как зрители выходят из театра и рассаживаются по экипажам.
Она поспешно растёрла лицо ладонями. Да, всеми организационными вопросами занимались директор «Марель» и управляющий Перон, так что волноваться было не о чем. Но Оливия не могла поверить, что заснула так крепко в момент, когда следовало быть начеку.
Раздался стук в дверцу. Оливия быстро надела маску — без макияжа она не могла показываться на людях.
Слегка приоткрыв занавеску, она увидела Фердинанда и тут же отворила дверцу. Поднявшись в экипаж, граф спросил:
— Почему вы здесь, а не в комнате отдыха? И к чему маска?
— Мой макияж стёрся. Как прошла премьера?
— Вы же не могли не догадываться, что это будет грандиозный триумф. Зал аплодировал стоя, а Луну вызывали на бис целых три раза.
Оливия с облегчением выдохнула. Она знала, что всё пройдёт хорошо, но на карту была поставлена репутация леди Лайлы. Ей нужно было взлететь ещё выше, укрепить позиции в обществе, и эта премьера должна была стать трамплином.
Фердинанд скользнул взглядом по Мэри. Оливия тихо попросила горничную подождать снаружи. Бросив на хозяйку обеспокоенный взгляд, та вышла из кареты.
— Императрица Лилиан посетила гримёрную Сиона Миллера. Пришлось немного постараться, чтобы отвлечь её фрейлину, — сообщил граф.
— Отлично. Теперь можно немного расслабиться.
— А вы ему весьма доверяете.
— Сион, конечно, может предать, но вряд ли провалит соблазнение. То, что императрица согласилась на встречу наедине, уже означает, что она не смогла устоять.
— Что ж. Полагаю, вы тоже добились своего.
В голосе Фердинанда сквозили осуждение и подозрение. Оливия заставила себя улыбнуться, хоть это и скрывала маска. В конце концов, голос всегда выдаёт истинное выражение лица.
— Ведь мне нужно было получить кое-что от герцога Швабена.
— Поцелуй?
— Я не соблазняю мужчин ради подобных пустяков, — лениво протянула Оливия. — Не ведите себя как скучный, ревнивый юнец. Это так отталкивает.
Эти слова будто лишили Фердинанда дара речи. Наверное, не было на свете мужчины, который остался бы равнодушным, услышав, что в нём нет ни капли обаяния, да ещё и от такой красавицы.
Ему пришлось признать, что это был жалкий укол — он не собирался выдвигать серьёзных обвинений, а просто, словно невзначай, заговорил о поцелуе. Фердинанд коротко вздохнул.
Они уже стали соучастниками. Подозревать её в сговоре со Швабенами было поздно.
Оливия, сделав вид, что никакого разговора об Эзекиэле не было, продолжила:
— Дальше дело за Сионом. Как только придёт время для следующего шага, я дам вам знать.
— Что вы собираетесь делать теперь?
— Пока что... видимо, принимать на себя гнев принцессы.
Фердинанд кивнул. После сегодняшнего триумфа репутация леди Лайлы взлетит до небес, а это неминуемо вызовет ярость Роэлы.
В полумраке кареты он смотрел на лицо Оливии, скрытое маской. Почему-то на душе стало щемяще тоскливо. Ему безумно хотелось заглянуть за этот чёрный шёлк... увидеть её настоящее, умытое лицо без макияжа.
Но сейчас было не время для подобных порывов, поэтому он просто попрощался и вышел из кареты. В груди разлилась странная, горькая тяжесть.
