Теодор задумался.

Стоит ли открывать это письмо? Всё, что он обязан был сделать, уже указано в завещании. Внутри, скорее всего, лишь личные излияния.

Запоздалое обращение отца к сыну. Даже если Теодор не прочтёт письмо и просто бросит его в огонь, ничего не изменится. И он совершенно не мог представить, что Павел хочет сказать ему сейчас.

За десять лет, которые Теодор провёл в графском доме Нокс, Павел ни разу не приехал за ним. Они даже письмами почти не обменивались.

Наверняка там будут лишь извинения. Написанные просто потому, что на склоне лет старик размяк.

С этими мыслями Теодор всё же сломал печать. Письмо было коротким, а почерк сильно дрожал — очевидно, оно было написано, когда болезнь уже вошла в последнюю стадию.

Моему сыну Теодору.

Не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз писал тебе. И не знаю, с чего начать... Но спасибо, что решил прочесть последнее письмо своего отца.

Судя по всему, отец понимал, что сын может сжечь письмо не читая. С горьким чувством Теодор продолжил:

Знаю: даже если ты меня ненавидишь, я этого заслужил. Я не смог стать для тебя настоящим отцом. Прости меня.

Ты не представляешь, как у меня разрывалось сердце, когда ты ушёл из дома. Прости меня. Я должен был приехать за тобой, извиниться и всё объяснить. Ты ведь умный и рассудительный мальчик, ты бы обязательно меня понял.

Мой дорогой, любимый сын.

Я никогда не говорил тебе этих слов. Но всё то время, что ты жил у Ноксов, я постоянно следил за тобой. Ты не представляешь, как я счастлив, что, несмотря на все мои ошибки, ты вырос достойным человеком и настоящим рыцарем.

И мне так жаль. И перед тобой, и перед твоей матерью я совершал одни лишь ошибки, и это мучило меня всю жизнь.

Ах, если бы я только не был связан клятвой! Как бы я хотел рассказать тебе всю правду!

Но, умоляю, поверь мне.

Я никогда не предавал твою мать. Я лишь как рыцарь поклялся защищать леди Перил, и Оливия тоже была ребёнком, которого я обязан был оберегать.

Умоляю, позаботься об Оливии. Я хочу, чтобы ты взял на себя долг, который твой отец так и не смог исполнить до конца.

Разве ты не любил эту девочку? Я верю, что если вы поговорите по душам, то сможете жить счастливо. Она обязательно исцелит твоё сердце.

Поэтому...

В конце концов всё свелось к просьбе позаботиться об Оливии.

Теодор вздохнул, сложил письмо, сунул обратно в конверт и швырнул в ящик стола. Если бы в камине горел огонь, он бросил бы конверт туда.

Павел часто говорил ему это и в детстве.

Относись к Оливии как к родной сестре и хорошенько о ней заботься.

Сейчас Теодор понимал, что отец, возможно, переживал, как бы до сына не дошли слухи о том, что графиня умерла из-за Перил и Оливии.

В раннем детстве он без вопросов кивал. Когда умерла мать, он был слишком мал, чтобы понимать сплетни взрослых. Наверное, поэтому он считал, что Оливия — это тот самый ребёнок, который должен был родиться вместо умершего в утробе матери малыша.

Павел воспитывал Оливию и Теодора совершенно одинаково. Леди Перил жила в западной башне, поодаль от основного замка, и почти никогда не появлялась в главном здании, но няня по приказу Павела часто приводила Оливию.

Тогда Теодор брал её за руку и таскал за собой, играя по всему замку. Оливия была послушной и кроткой. Что бы Теодор ни говорил, она лишь широко распахивала большие сине-зелёные глаза и удивлённо кивала.

Воодушевлённый этим, Теодор с важным видом всё ей показывал и рассказывал. В ветреные дни они запускали воздушных змеев, зимой катались на санках, в дождливую погоду он показывал ей комнату, где якобы выли привидения, а летом они катались на лодке. А однажды, вызвавшись научить её писать, он опрокинул чернильницу и перепачкал всю мебель и ковры в учебной комнате.

И что бы он ни натворил, если с ним была Оливия, Павел его не ругал. Теодор получил серьёзный нагоняй лишь однажды: когда он, едва начав учиться верховой езде, потащил Оливию на манеж, из-за чего чуть не произошёл несчастный случай.

Воспоминания о леди Перил тоже не были плохими. Иногда, когда он приходил в западную башню повидать Оливию, Перил с ласковой улыбкой гладила его по голове и угощала сладостями.

Но такие детские годы не могли длиться вечно. Теодор узнал, кем на самом деле была женщина, которую называли леди Перил, и понял, что Оливия может быть не просто «как сестра», а его самой настоящей единокровной сестрой.

Он не знал, как реагировать — радоваться или злиться. И дело было вовсе не в матери, которую он уже с трудом помнил.

В то время он думал, что всё дело в отце. Он и раньше знал, что отец любит и опекает Оливию больше, чем его, но когда осознал, что причина кроется в их кровном родстве — ведь она тоже была родной дочерью Павела, гнев захлестнул его с головой. Он просто не мог этого принять.

Сейчас это казалось смешным. Злиться на то, что младшего ребёнка любят больше, — естественно. Но не принимать тот факт, что отец любит собственную дочь больше, чем чужого ребёнка, — абсурд.

Он отдалился от Оливии.

Тео... я тебе больше не нравлюсь?

Ещё совсем маленькая Оливия смотрела на него снизу вверх полными слёз прекрасными глазами.

Ты мне нравишься. Просто я тебя ненавижу.

Это была правда. Она не перестала ему нравиться. Но сам этот факт был ему настолько противен, что он не хотел её видеть. И ещё больше его злило то, что она, не понимая его сложных чувств, продолжала относиться к нему с прежней детской непосредственностью.

Услышав его слова, Оливия заплакала. Теодор почувствовал порыв утешить её, но, решив, что делать этого нельзя, просто ушёл.

Звук её плача до сих пор эхом отдавался в памяти, то и дело всплывая в мыслях.

Почувствовав удушье, он резко встал. Алкоголь разогрел кровь, и он решил, что ночной ветер поможет ему остыть.

Время уже близилось к полуночи. Он накинул пальто прямо на рубашку, не надевая жилет, и вышел из комнаты.

Гости уже давно разошлись по своим покоям, но слуги, судя по всему, до поздней ночи сновали по замку, наводя порядок. Пользуясь тайными ходами, известными ему с детства, Теодор незаметно выбрался наружу.

Прохладный ночной ветер коснулся его щёк. Ярко светила полная луна — идеальная ночь для прогулки.

Почувствовав, что наконец-то может дышать полной грудью, Теодор сделал глубокий выдох. Но в голове по-прежнему царил хаос из сложных мыслей, и он всё ещё находился во власти противоречивых чувств к отцу.

То относись к ней как к сестре, то женись.

Что ж. У него не было причин выполнять эту просьбу. Павел и так всё устроил в завещании: даже без вмешательства Теодора Оливия ни в чём не будет нуждаться, так что они могут больше никогда не видеться.

Как он и решил в пятнадцать лет.

Но и причин избегать её у него тоже не было. Ведь она не была ни его сестрой, ни кем бы то ни было ещё.

Вдруг он почувствовал чьё-то присутствие и поднял голову. Оливия стояла в саду мелкоцветковых хризантем. Видимо, она уже ложилась спать и просто вышла на ночную прогулку: поверх неглиже было накинуто лишь пальто, а волосы распущены.

Бледный лунный свет серебрил её золотистые пряди. Кусты хризантем, доходившие ей до пояса, тоже были сплошь белыми, и казалось, её хрупкая фигура покачивается в лунных волнах.

Теодор замер на месте, не в силах вымолвить ни слова.

Так было и в прошлом. В тот день, когда он решил уйти.

Оливия стояла в этом самом саду хризантем. День был залит солнцем, и тогда здесь цвели в основном жёлтые и оранжевые цветы. Солнечные лучи играли в её волосах золотыми искрами, а она улыбалась, словно подсолнух.