Теодор, задыхаясь, осыпал губы Оливии поцелуями. Она чувствовала, как дрожат его руки, стягивавшие халат с её плеч.
Запах влажной от ночной росы земли и аромат хризантем смешались с его запахом и жаром, отчего голова пошла кругом. Не удержав равновесия, Оливия обвила руками шею Теодора.
Эмоции, которые она изо всех сил сдерживала ещё до возвращения, вырвались наружу вместе со слезами: желание прижаться к нему, отчаяние, о котором хотелось кричать, радость оттого, что он жив, и чувство вины за то, что когда-то стала причиной его смерти.
И прежде всего — тревога.
Оливия думала, что он может её возненавидеть. В прошлой жизни, когда она во всём призналась, Теодор с готовностью стал её союзником. Но она была уверена: он сделал это исключительно из чувства долга.
И разве могло быть иначе? Виновата она в этом или нет, но мать Теодора погибла из-за неё и её матери. В детстве он покинул дом, бросив сводной сестре в лицо, что ненавидит её, и с тех пор ни разу не виделся с отцом.
Поэтому Оливия не смела искать у него утешения. Как бы сильно ни тосковала, она ни разу не позволила себе прижаться к его груди и дать волю слезам.
Возможно, тогда это было неважно. У неё было слишком много дел, а единственным дозволенным чувством должна была стать скорбь по Павлу.
Но, очнувшись в своей четвёртой жизни, первым делом она задумалась: почему Теодор её поцеловал?
Любил ли он её когда-нибудь?
Думал ли он о ней так же, как она думала о нём?
Если бы в той ужасной третьей жизни она обвила его шею руками и расплакалась, обнял бы он её в ответ?
Жизнь Оливии была невыносимо одинокой. Она не могла ни с кем разделить бремя повторяющихся трагедий, а тех, кого она могла бы любить, не осталось. Ей приходилось нести этот крест десятилетиями.
Иногда, когда становилось совсем тяжело дышать, она вспоминала своё детство — время, сотканное исключительно из света. Она вспоминала ту любовь, что дарили ей Павел и Перил, теплоту обитателей замка и жителей графства.
И Теодор был самым ярким светом в тех воспоминаниях.
Оливия восхищалась им. Каждый день она тайно молила Бога, чтобы он стал её настоящим братом, веря, что тогда между ними возникнет нерушимая связь.
Когда он ушёл, оставив слова ненависти, девочка проплакала несколько дней напролёт, пока глаза не опухли. Она даже жаловалась Павлу, спрашивая, неужели она настолько плоха, что Теодор бросил её и ушёл из дома.
Повзрослев и узнав всю правду, она иногда возвращалась мыслями к тем событиям — и радовалась, что они с Теодором не были слишком близки. Когда жизнь казалась невыносимой и ей нужен был кто-то, по кому можно тосковать, она думала о нём, надеясь, что где-то там он живёт счастливо.
Под тяжестью бесконечно повторяющихся лет эта тоска росла слой за слоем, заполняла душу до предела, и теперь Оливия могла лишь тихо всхлипывать.
— …
Теодор молчал, глядя на её слёзы. Ему казалось, что стоит произнести хоть слово — и Оливия его оттолкнёт.
Чтобы не дать ей заговорить, он накрыл её губы своими, лишая дыхания. Торопливые руки жадно заскользили по её телу, лаская шею, плечи, а затем нежно легли на высокую грудь. Оливия скользнула ладонями под пальто Теодора, помогая его снять, и согнула колени, чтобы ему было проще поднять подол её платья.
Соприкоснувшиеся тела вспыхнули жаром. Грудь Оливии болезненно налилась. Внизу живота всё сжалось, а дыхание сбилось.
Оливия желала его до потери рассудка и сама поразилась тому, что осознала это только сейчас. Столько лет думала о нём, столько тосковала…
— Оливия, — наконец позвал её Теодор низким, хриплым голосом.
С губ Оливии сорвался жаркий шёпот:
— Делай что хочешь, Тео. Всё, что захочешь.
Потому что этого хотела и она.
Теодор поднял её юбки до самой талии. Лоно Оливии уже стало настолько влажным, что ткань белья пропиталась насквозь.
— Ах… ох… а-ах.
Оливия прижала ладонь ко рту. Теодор поспешно стянул с неё бельё и расстегнул брюки.
Его крупный член, уже достигший предела, блестел от предсеменной жидкости. Забыв о нежности и терпении, Теодор слепо и резко всадил его в узкое лоно Оливии.
— Ах—!
Даже сквозь зажатый рот у Оливии вырвался полувскрик-полустон.
— Кх.
Теодор глухо застонал. Влага Оливии служила смазкой, но с первого раза пробить нетронутый проход до самого конца оказалось невозможно.
Застряв в болезненно тесных стенках, он стиснул зубы. От одного лишь осознания того, что он внутри неё, голова пошла кругом, и, не в силах больше сдерживаться, Теодор излился.
— Ха-а.
— М-м…!
Оливия отвернулась и впилась зубами в его рукав. Боль и экстаз одновременно захлестнули её. Физического наслаждения почти не было, но душа была переполнена счастьем.
Теодор, немного придя в себя, посмотрел на неё сверху вниз.
Он совершил непоправимое.
С его губ срывалось прерывистое дыхание. Плачущая Оливия с покрасневшим лицом была прекраснее любого его сна.
— Вия…
Не в силах сдержаться, он позвал её по имени. Оливия, задыхаясь, схватила его за руку и жалобно прошептала сквозь слёзы:
— Поцелуй меня. Поцелуй меня, Тео. Поцелуй.
Она умоляла его раз за разом, словно поцелуй мог всё исправить. Теодор не смог ей отказать: нависнув над ней, он наклонился, слизнул соль слёз с её губ, а затем, медленно сменив угол, снова припал к её рту.
— А-ах… — Оливия со всхлипом продолжала тихо плакать между поцелуями.
Его плоть, не опавшая даже после семяизвержения, так и осталась плотно зажатой внутри, не продвигаясь глубже, но и не выскальзывая. Впрочем, Теодор и не собирался покидать её тело.
Зная, что сделает ей больно, он медленно толкнулся бёдрами вперёд. Влагалище, в котором скопилось его семя, теперь стало куда более влажным и податливым.
— Всё в порядке, ах, — снова прошептала Оливия. — Войди в меня. Войди. А-ах…!
В ту же секунду он потерял остатки контроля и с силой всадил свой член до самого основания.
Почувствовав, как её пронзают до самой глубины живота, Оливия инстинктивно сжалась. Растянутый до предела вход горел от боли, но мысль о том, что Теодор находится так глубоко внутри, перекрывала всё чистой радостью.
— Проклятье…! — хрипло выругался Теодор. Он больше не мог терпеть ни секунды.
Даже вонзившись в неё до упора, он изнывал от желания погрузиться ещё глубже. Чувствуя, как её тело постепенно раскрывается и принимает его, он терял рассудок.
Он начал исступлённо толкаться бёдрами. Когда он ударил в самую глубину, Оливия издала мучительный стон:
— Ох, а-ах…!
Из переполненного лона сочилась смесь семени и её собственных соков. Теодор почти не выходил из неё, раз за разом вдалбливаясь в самые сокровенные глубины её тела.
Оливия стонала от боли. Ей казалось, что он достаёт до самого сердца. Но как только боль отступила, ощущение того, как её распирает изнутри, начало перерастать в обжигающее наслаждение. Из глубин лона толчками хлынула влага, раздался непристойный влажный звук.
— Ха-а, ах.
Кто бы мог подумать, что слиться в одно целое с желанным человеком — это такой экстаз.
Даже не замечая боли в спине от лежания на голой земле, Оливия в слезах крепко обхватила Теодора за плечи. С каждым его глубоким толчком она приподнимала бёдра навстречу, словно моля войти ещё глубже.
— Ах, а-ах, Тео, м-м.
— Хм-м.
Теодор с глухим рычанием снова впился в её губы. Жадный поцелуй продолжался, словно он хотел выпить каждый её вздох до самого дна.
Наконец, с силой вдавившись в её тело, он залил лоно горячим семенем. Оливия, плача, с упоением отдалась этому чувству.
