Оливия с бледным лицом всё так же неподвижно стояла на месте. Маркиз Асенсио подошёл к ней.

Даже когда все в кабинете смотрели на неё с открытой враждебностью, она сохраняла спокойствие и выдержку. Её достоинство и твёрдость вызывали восхищение.

— Оливия, ты совсем не удивлена. Ты знала о завещании?

— Нет.

Она едва заметно шевельнула бескровными губами и покачала головой.

— Если бы я знала, что граф составит столь несправедливое завещание, я бы отказалась.

— А я так не считаю. Да, между вами произошло много несчастий, но Павел искренне любил тебя как родную дочь. И ты, находясь рядом с одиноким Павелом, заботилась о нём лучше, чем любая кровная дочь. Ты в полной мере заслужила это наследство.

— Я безмерно, от всего сердца благодарна графу. Но это слишком огромное наследство для меня. К тому же оно ложится непосильным бременем на лорда Теодора.

Оливия произнесла это совершенно спокойно и перевела тему:

— Кстати, для меня нет письма?

— А, да. Вот оно.

Павел оставил не только завещание, но и несколько писем: Оливии, Теодору, своим братьям и самому маркизу Асенсио.

Поскольку письма не имели юридической силы, маркиз без колебаний достал одно и протянул Оливии.

Она бережно взяла письмо обеими руками и почтительно поклонилась.

— Благодарю за заботу.

Оливия развернулась. Её удаляющаяся фигура казалась серой и бесцветной.

***

Чтобы не пересекаться с гостями, Оливия вернулась в маленькую комнату в западной башне главного замка Лутгард, где обычно жила прислуга.

Раньше она занимала прекрасную спальню и гостиную на одном этаже с кабинетом графа. Но незадолго до его смерти Оливия освободила покои, собрала вещи и перебралась в эту каморку в западной башне.

Она знала: гостям это не понравится. К тому же, учитывая её истинное положение, такая комната была вполне подходящей.

— Леди, вы вернулись?

Её встретила горничная Мэри с обеспокоенным лицом.

— Что в завещании? Господин ведь оставил вам хоть что-то?

Говорить о наследстве сразу после смерти хозяина было бестактно, но Мэри спрашивала из искреннего беспокойства за Оливию. Она понимала: Теодор, который ушёл из дома из-за её матери, точно не станет о ней заботиться.

Оливия не стала отчитывать Мэри, но, судя по её спокойному лицу, вопрос ей не понравился.

— Он оставил мне слишком много.

— Слишком много? Да вы же для господина были как родная дочь! Сколько бы он ни оставил, в этом нет ничего странного! — взволнованно воскликнула горничная.

И так считала не только она. Слуги замка Лутгард и верные вассалы, оставшиеся с Павелом до самого конца, — все они переживали за Оливию.

Конечно, когда-то они относились к ней с предубеждением. Но когда умерла графиня, Оливия была ещё младенцем, едва умевшим говорить. Разве она могла быть в чём-то виновата?

Обитатели замка видели, как она росла. От малышки, делающей первые шаги, до маленькой девочки, которая, не понимая, за что её ненавидят, упрямо бегала за Теодором, пытаясь вызвать у него улыбку. И, наконец, до доброй и милой юной леди.

А главное — она стала для Павела самым большим утешением.

Даже те, кто осуждал Павела, считая его одиночество заслуженным, не могли отрицать: она сделала его счастливым. Павел потерял сына, но обрёл самую очаровательную дочь на свете.

Даже когда он оказался прикован к постели, Оливия ухаживала за ним со всей преданностью. Она сама обтирала его, давала лекарства, следила, чтобы он двигался и не было пролежней. А когда он стонал от боли, она всю ночь сидела рядом и держала его за руку.

Она всегда говорила с ним ласково, каждый день вывозила на прогулку в инвалидном кресле и старалась поднять ему настроение своей светлой улыбкой, словно он и не был болен. Даже родной дочери было бы трудно делать всё это изо дня в день.

Мэри решительно заявила:

— Что бы там ни говорили, не вздумайте отказываться или уступать! Если честно, чем вы хуже этих людей? Когда господин болел, рядом с ним были только вы.

Родственники лишь на словах, они навещали его от силы пару раз, да и то только для того, чтобы сыпать недовольствами: то им не так, это не эдак. То же самое касается и Теодора, который даже не успел к смертному одру.

Мэри считала: если бы Павел оставил всё Оливии, это было бы абсолютно справедливо.

Видя, как Мэри злится за неё, Оливия лишь слабо улыбнулась.

— Спасибо за эти слова.

— Леди...

— Не переживай. Я не собираюсь упускать своё. А теперь, Мэри, сходи на кухню и проверь, как идёт подготовка к ужину. Из-за похорон мы задержались, поэтому нужно накрыть стол как следует.

— Вам тяжелее всех, а вы ещё вынуждены думать о таких вещах, — сочувственно произнесла Мэри, но спорить не стала. Оливия уже несколько лет фактически исполняла обязанности хозяйки замка, и если прислуга не справится, то отвечать придётся именно ей.

Когда Мэри вышла и Оливия наконец осталась одна, она какое-то время смотрела на подпись Павела на конверте, а затем подошла к столу. Она достала большой конверт, вложила в него нераспечатанное письмо и запечатала ещё раз.

Она и так знала, что там написано. Пусть лежит; она откроет его, когда придёт время.

Сделав это, она без сил опустилась на кровать. Накатила жуткая усталость.

Она хоронила Павела уже в четвёртый раз. Поскольку её возвращение всегда приходилось на день после его смерти, ей не приходилось четырежды видеть, как умирает человек, заменивший ей отца. Пожалуй, это можно назвать удачей.

Если бы я вернулась хотя бы на день раньше, я бы смогла увидеть Павела в последний раз. Смогла бы держать его за руку и поклясться, что в этот раз всё сделаю правильно, что сберегу то, что он оставил.

Но шкатулка не дала ей такой возможности. Было обидно и горько, но, возможно, она просто этого не заслужила.

Мэри и слуги защищали её, но жестокие слова родственников были правдой. В конце концов, всё, что случилось с Лутгардом, — её вина. Она не имела права на наследство Павела.

И всё же она не собиралась отказываться от него, потому что оно было необходимо ей для будущего. Чтобы защитить Теодора и Лутгард, ей тоже нужна была сила.

Если бы только у меня не было этих чувств...

Она сжала ткань на груди в области сердца. Если бы не эти чувства, если бы она хотя бы могла их скрыть, то всё бы закончилось тем, что она прожила бы жизнь в плену у Эзекиэля.

Но так не будет.

Она вспомнила взгляд Теодора — мимолётный, холодный и абсолютно равнодушный. Боль от третьей смерти ещё не отступила, её поглощали горе и отчаяние, но именно его взгляд причинял самую невыносимую муку.

То, что он её ненавидит, — естественно, и в каком-то смысле это даже к лучшему.

И всё же ей хотелось спросить.

Почему он умер ради неё?

Почему он поцеловал её?

Почему он поднял восстание?

Она знала, что сейчас не время давать слабину, но от этих мыслей сердце сжималось от боли, а на глаза наворачивались слёзы.