Контент удален!

Сохранять спокойствие было непросто.

Оливия предвидела, что Эзекиэль появится сегодня. Ради этого она и рассылала безымянные приглашения.

Она думала, что полностью готова к встрече с ним.

Но стоило ей увидеть лицо Теодора, как тонкая скорлупа «Лайлы» разлетелась вдребезги, обнажив нежное, уязвимое нутро Оливии. И именно в этот момент её настиг Эзекиэль. Оливия отчаянно боролась, чтобы не выдать свою душевную боль.

Я — Лайла.

Я обожаю роскошную жизнь.

Я женщина, готовая на всё, чтобы заполучить славу и богатство.

Она повторяла эти слова как мантру.

Во взгляде Эзекиэля гнев смешался с интересом. Он видел, как женщина в его объятиях, тяжело и прерывисто дышавшая мгновение назад, постепенно становится холодной и расчётливой.

Женщина, умеющая прятать свои истинные чувства. Эзекиэль вдруг понял, что до сих пор лишь слегка скользнул языком по её твёрдому, ледяному панцирю. Она заинтриговала его ещё больше.

— Ну давай, попробуй оправдаться, — произнёс он, глядя на неё сверху вниз с кривой усмешкой.

Обычно его привлекали лишь красивые и алчные женщины, а слабых и робких он презирал, независимо от их пола.

Но в этот раз всё было иначе. Ему захотелось сорвать с этой женщины маску дерзости, чтобы узнать, что скрывается под ней. Наверняка там таится невероятно сладкая, сочная плоть.

Не подозревая (или делая вид, что не подозревает) о его хищных желаниях, Оливия положила руки ему на плечи и холодным тоном ответила:

— С какой стати? Я не ваша подданная.

— Ого.

— Герцог Клаус проявил ко мне благосклонность. Почему я должна была отказываться?

Эзекиэль оскалился, готовый впиться в её дерзкие губы, но в последний момент замер и, обдав её горячим дыханием, прошептал:

— Решила поиграть с нами обоими? Положить на разные чаши весов меня и герцога Клауса и посмотреть, кто перевесит?

— Это вы возомнили невесть что, решив, что один поцелуй даёт вам надо мной какую-то власть.

Ответ был предельно наглым. Эзекиэль просунул указательный палец в вырез её корсажа и потянул ткань вниз. Сквозь открывшуюся щель мелькнул бледно-розовый сосок, от вида которого у герцога пересохло во рту.

Да, она была донельзя дерзкой. Но его первоначальный гнев уже почти угас.

От возбуждения в паху сладко заныло. И всё же он не хотел просто утащить её куда-нибудь и удовлетворить свою похоть. Он хотел увидеть, как она сама раздвинет ноги и будет умолять его об этом.

— Оливия Перил, — тихо позвал он.

Тело Оливии едва заметно напряглось, и она широко распахнутыми глазами посмотрела на герцога.

Это была блестящая актёрская игра. Оливия часами репетировала перед зеркалом вместе с актёрами «Марель», оттачивая язык тела. Она училась правдоподобно изображать смущение, удивление, страх и куда более сложные эмоции.

И на Эзекиэля её игра подействовала безотказно. Решив, что она безуспешно пытается скрыть шок, он презрительно усмехнулся:

— Что такое? Думала, я не узнаю?

Он вытащил палец, но шёлковый корсаж, потеряв форму, так и остался слегка оттянутым. Эзекиэль провёл тем же пальцем вверх по её ключице и слегка надавил на горло.

Гельмуту всё же пришлось доложить ему, что Оливия — дочь Гизелы. Эзекиэль приказывал не трогать её, но это было в том случае, если она шпионка из Раньера. А вот дочь фрейлины, прятавшаяся в поместье Лутгардов, — это уже совершенно другое дело.

— Какая дерзость. Почему ты сбежала из Лутгарда?

— ...Не могла же я вечно гнить в этой глуши, — ответила Оливия. Её голос стал тише, почти перейдя на шёпот. — Меня тошнило от мысли, что я должна жить на подачки старика. Теперь ваше любопытство удовлетворено?

— Если так хотела стать аристократкой, почему не согласилась на место графини Лутгард?

— Вы ничего не знаете о Теодоре Лутгарде, поэтому и говорите такие глупости, — фыркнула она. — С меня хватит роли послушной приёмной дочки и порядочной леди.

Лёгкий смешок Эзекиэля коснулся её носа тёплым дыханием.

— Значит, теперь решила податься в дешёвые шлюхи? Какая жалость. У герцога Клауса вряд ли на тебя встанет.

— Это у вас, судя по всему, фетиш на дешёвых женщин.

Эзекиэль слегка мазнул губами по ямочке над её верхней губой, но за мгновение до того, как их губы должны были встретиться, Оливия слегка оттолкнула его.

Он отпустил её ровно настолько, насколько она его оттолкнула. Теперь их тела не соприкасались, но они стояли так близко, что могли чувствовать тепло друг друга.

— Так как далеко простираются твои амбиции?

Оливия рефлекторно напряглась, когда он, прикусив её мочку, жарко прошептал эти слова ей на ухо. Она изо всех сил пыталась унять дрожь, но в этот момент тишину ночного сада разорвал глубокий мужской голос:

— Я бы попросил вас отпустить леди, герцог Швабен.

Эзекиэль вздрогнул от неожиданности, но, не убирая руки с её талии, обернулся.

Позади стоял Теодор. Оливия до боли закусила губу изнутри, чтобы не издать ни звука.

На губах Эзекиэля заиграла улыбка, в которой смешались насмешка и жестокость:

— Граф Лутгард. Как невежливо с вашей стороны прерывать чужое свидание.

— Ситуация меняется, если это свидание проходит с моей невестой.

Теодор сделал широкий шаг вперёд. Его кулаки были сжаты так крепко, что на тыльной стороне кистей вздулись вены.

Эзекиэль презрительно хмыкнул и, словно назло, притянул Оливию ещё ближе к себе:

— Вот как? А я слышал, невеста графа сбежала.

Оливия на секунду заколебалась. Но она не могла позволить Эзекиэлю поцеловать её на глазах у Теодора. И уж тем более не собиралась позволять ставить на себе клеймо чьей-то собственности прямо сейчас.

Она плавно выскользнула из объятий герцога.

— Вы оба забываетесь. Сегодня я — хозяйка салона, и у меня нет времени на пустые споры.

— Лайла.

— Я и так слишком долго отсутствовала. Прошу меня извинить.

С этими словами Оливия грациозно поклонилась обоим мужчинам, резко развернулась и пошла прочь.

Взгляды, сверлящие её спину, причиняли физическую боль. Она не знала, с каким лицом на неё смотрит Теодор. Она давно убедила себя, что готова к его разочарованию и даже ненависти, но сердце отказывалось это принимать.

И всё же она продолжала улыбаться. Эмоции отражаются не только на лице, но и в осанке. Она хотела, чтобы её уходящий силуэт излучал уверенность и полное безразличие. Как для Эзекиэля, так и для Теодора.

Но горло нещадно саднило. Оливия убеждала себя, что это из-за грубой хватки Эзекиэля. И глаза щипало исключительно потому, что слёзные каналы пересохли от ночного ветра.

Когда подол тёмно-синего, как ночное небо, платья Оливии окончательно скрылся из виду, Эзекиэль, потеряв всякий интерес к происходящему, тоже развернулся. Было забавно, но игрушка сбежала. Ввязываться в скучную перепалку из-за бабы с этим угрюмым мужланом он не собирался.

Он пересёк сад и вышел за ворота особняка Клаусов. Стоявшие на входе лакеи и стража растерянно переглянулись, но герцог, не обращая на них внимания, спокойно сел в ожидающую его карету.

Увидев размазанную вокруг губ хозяина тёмно-бордовую помаду, помощник в панике протянул ему небольшое зеркальце. Эзекиэль взглянул на своё перепачканное лицо, рассмеялся и вытер губы платком.

— Ваша светлость.

Глядя на его непривычно весёлое настроение, Роуэн осторожно подал голос. Эзекиэль усмехнулся:

— Оставьте её в покое. Она не шпионка из Раньера.

— Но, Ваша светлость...

— Разве это не забавно? Девчонка готова на любую низость ради своих амбиций.

И при этом совершенно не дорожит своей жизнью.

Эзекиэль окончательно убедился, что Оливия Перил не может быть пропавшей принцессой.

Если бы она была принцессой, герцог Клаус ни за что не позволил бы ей вести себя подобным образом.

Настоящую принцессу он запер бы в комнате из шёлка и бриллиантов, сдувая с неё пылинки. Все знали, как безумно Клаус любил свою дочь и внучку.

Но в этой женщине не было ни капли королевского достоинства. Только жгучая, первобытная жажда забраться на самый верх. Такое отчаяние свойственно лишь тем, кто вырос на самом дне. То, что старый граф Лутгард якобы относился к ней как к родной дочери, теперь вызывало серьёзные сомнения.