Поскольку герцог Клаус так давно не выходил в свет, слуги маркизы Крут не сразу его узнали. Лишь когда Фердинанд назвал его титул, дворецкий, побледнев от ужаса, бросился встречать нежданного гостя и провожать его в зал.
Однако появление герцога не сразу привлекло внимание публики. Он вошёл без доклада, среди гостей было много молодёжи, не знавшей его в лицо, но главное — почти все присутствующие столпились вокруг принцессы Роэлы и леди Лайлы.
— Ваша светлость, — тихо позвал Фердинанд, но Клаус, не слушая его, направился прямо к толпе. Туда, где эта мерзкая девчонка — а для него Роэла ничем не отличалась от бастарда — смела устраивать истерики.
— Боже милостивый! Герцог Клаус! Какая честь видеть вас здесь!
Он даже не отреагировал на восторженный крик хозяйки вечера. Его взгляд, полный убийственной ярости, был прикован к Роэле.
Он посмотрел на императорскую тиару, украшавшую её голову, а затем снова впился взглядом в саму принцессу. Эта тиара по праву должна была принадлежать его внучке.
Роэла вздрогнула.
«Герцог Клаус? Я слышала, он болен и при смерти».
Старик перед ней действительно выглядел тяжелобольным, но его глаза горели свирепым, живым огнём.
Она была ошеломлена. Какого чёрта герцог Клаус, двадцать лет не выходивший из дома, притащился сюда? Да ещё и с таким видом, будто собирается вступиться за эту Лайлу!
Старик медленно заговорил:
— Вашему высочеству следовало бы вести себя подобающе своему статусу.
Леди Каролина и маркиза Крут, опасаясь, что Роэла сейчас вспылит, поспешно схватили её под руки с двух сторон. Ссориться с герцогом Клаусом было себе дороже. Это не какую-то леди Лайлу оскорблять — здесь масштаб фигур был совершенно иным.
Но Роэла и не думала скандалить с герцогом. От его убийственного взгляда у неё по спине пробежал холодок. Осознание собственного страха вызывало жгучий стыд и гнев, но она была даже рада, что её держат.
Постаравшись взять себя в руки, она холодно ответила:
— Вам тоже не мешало бы вспомнить о манерах, Ваша светлость.
Клаус помолчал, а затем, опираясь на трость, учтиво, но с ледяным достоинством склонил голову:
— Отон Клаус приветствует её высочество принцессу.
Его тон балансировал на тончайшей грани, не переходя её, чтобы не быть обвинённым в оскорблении королевской особы.
Роэла скрипнула зубами, бросила ещё один взгляд на Оливию, фыркнула и отвернулась. Ввязываться в перепалку с Клаусом было не только глупо — она боялась, что Эзекиэль придёт в ярость, если узнает об этом. В конце концов, дом Клаус был не из тех, с кем можно безнаказанно ссориться.
Убедившись, что принцесса собирается уходить, маркиза Крут с облегчением отпустила её руку и повернулась к герцогу. Да, принцесса была невероятно важной гостьей, но старик, впервые за двадцать лет посетивший светский приём, был сейчас куда важнее.
— Герцог Клаус, почему вы не предупредили о своём визите? Как ваше здоровье?
— Прошу прощения, что явился без приглашения, маркиза. Я слышал, что здесь находится человек, с которым мне жизненно необходимо встретиться.
— О чём вы говорите, Ваша светлость? Для вас в моём доме не нужно никаких приглашений. Принимать вас — величайшая честь! — затараторила маркиза. — А кого именно вы ищете? Я сейчас же велю его найти.
Кто же этот человек, ради которого тяжелобольной герцог лично покинул своё поместье?
Но Клаус не ответил. Он просто был не в состоянии говорить.
Фердинанд что-то тихо сказал ему на ухо, но герцог не слышал. Да и не нужно было слушать. Ему хватило одного взгляда на Оливию, чтобы понять, к кому он пришёл.
Отон Клаус не помнил, как выглядела Гизела. Он помнил её имя, помнил, как дочь иногда со смехом рассказывала о дерзости своей самой юной фрейлины, но при её жизни почти не обращал на девушку внимания. Лишь после смерти дочери, оплакивая её, он раз за разом вспоминал эти рассказы и навсегда сохранил имя Гизелы в памяти.
Поэтому он узнал стоящую перед ним женщину вовсе не потому, что она была дочерью Гизелы.
— Адель... — невольно сорвалось с его губ имя дочери.
Она была другой. Совершенно другой. У его дочери были нежные волосы персикового оттенка, и она производила впечатление хрупкой, невинной девушки. А эта женщина была дьявольски соблазнительной, с тёмными волосами и манящей красотой.
И всё же... они были похожи. Он мог бы с точностью перечислить каждое их отличие, но в этот миг образы незнакомки и его погибшей дочери слились воедино.
Герцог потерял сознание и рухнул на пол.
— Ваша светлость!
— Герцог Клаус! Скорее зовите врача!
Фердинанд едва успел подхватить падающего старика, а маркиза Крут в ужасе закричала.
Паника мгновенно охватила зал. Кто-то поспешно стянул с себя сюртук и расстелил на полу, чтобы осторожно уложить на него герцога. Дежурные врачи маркизы тут же примчались на помощь.
Продолжать приём было немыслимо. Те, у кого хватало такта, спешно прощались с хозяевами и уходили, а некоторые, не в силах побороть любопытство, то и дело поглядывали в сторону бесчувственного старика, пытаясь рассмотреть, что происходит.
Оливия стояла как вкопанная, глядя на лежащего без сознания герцога. За миг до того, как упасть, он потянулся к ней. Так отчаянно, так жалобно...
— Это обморок от сильного эмоционального потрясения. Его светлость истощён... но если он немного отдохнёт, то скоро придёт в себя.
Только услышав вердикт врача, Фердинанд с облегчением выдохнул и ослабил галстук. Маркиза Крут, лично обтиравшая лицо герцога влажным полотенцем, спросила:
— Наверное, лучше перенести его в комнату, где он сможет спокойно отдохнуть?
— Да.
По указанию врача слуги осторожно перенесли Клауса в гостевую спальню.
Фердинанд не пошёл за ними сразу. Он подошёл к Оливии, которая всё это время стояла неподвижно.
Он тоже видел, как перед обмороком старик потянулся к ней. Все остальные, скорее всего, решили, что герцог слёг из-за скандала с принцессой Роэлой, но Фердинанд знал: дело было в Оливии.
Кто же такая эта Гизела, если её имя произвело на герцога такой эффект? Голова графа гудела от вопросов, но сейчас было не до этого. Из-за обморока Клауса ситуация вышла из-под контроля.
Подойдя ближе, Фердинанд тихо шепнул:
— Возвращайтесь домой. Я свяжусь с вами позже.
Плечи Оливии заметно дрогнули. Фердинанд подумал, что такая растерянность ей совсем не свойственна.
Но в следующее мгновение она вновь обрела своё привычное ледяное спокойствие и покачала головой:
— Я подожду здесь.
— Если поползут слухи о вашей связи с домом Клаус, это может помешать вашим планам.
— Раз уж его светлость лично явился сюда, скрывать что-либо уже поздно. Назад пути нет.
План рухнул.
Она собиралась встретиться с герцогом тайно. Она хотела скрываться под маской леди Лайлы как можно дольше. Как минимум до тех пор, пока не соблазнит Эзекиэля и не заполучит шкатулку.
Но злиться на герцога она не могла.
Ведь Отон Клаус был её родным дедом.
Они никогда не разговаривали по-настоящему. В первой жизни она попала в лапы Эзекиэля ещё до того, как успела осознать, кто она такая. Во второй — её поймали и заперли при попытке к бегству.
В третьей жизни они наконец встретились, но времени у них почти не было. И виновата в этом была только Оливия. Она так панически боялась возвращаться в столицу, что оттягивала этот момент до последнего, надеясь отсидеться в поместье Лутгардов под защитой Теодора.
И когда она всё же приехала в столицу, болезнь герцога уже зашла слишком далеко.
Оливия помнила этого сморщенного старика, похожего на обтянутый кожей скелет. Он тянул к ней дрожащие руки и безостановочно плакал.
«Ты... ты... ты правда жива, моя девочка...»
У него даже не было сил, чтобы как следует обнять её. Они не успели узнать друг друга поближе, не успели поговорить — вскоре после этой встречи он скончался. Оливия сидела у его постели, а потом плакала на похоронах, но её слёзы были вызваны лишь жалостью к одинокой смерти старика. Она не чувствовала в нём родного человека.
Но теперь она знала, что сделал её дед в той жизни. Только после его смерти Эзекиэль смог сфабриковать обвинения против семьи Лутгард и послать карательный отряд. А до этого всё колоссальное состояние дома Клаус тайно уходило на то, чтобы снабжать Лутгард припасами и помогать им держать оборону.
Даже умирая, старик делал всё, чтобы защитить её.
Наверняка и в первой, и во второй жизни, если бы он узнал о её существовании, он бы без колебаний пожертвовал ради неё всем. Просто потому, что она — его внучка.
Разве могла она сейчас повернуться к нему спиной, холодно рассчитывая риски и выгоды? Она должна была быть с ним.
Оливия посмотрела на Фердинанда и спросила:
— Или есть какая-то другая причина, по которой мне лучше уйти?
Граф покачал головой:
— Если вы всё решили, то хорошо. Пойдёмте.
Оливия вместе с Фердинандом направилась к комнате, куда перенесли её деда.
