Контент удален!

Карета мягко покачивалась на мощёной дороге. В окна лился солнечный свет.

Фердинанд молча смотрел на герцога Клауса, устало откинувшегося на спинку сиденья.

Старик проплакал почти всю ночь и выглядел совершенно измождённым. И всё же Фердинанд не видел в нём прежней болезненной немощи. Глаза старика горели ярким, ясным светом. Граф впервые на своей памяти видел у герцога такой осознанный, живой взгляд.

Как верный вассал, Фердинанд сдерживался и не задавал лишних вопросов, хотя внутри сгорал от любопытства. Кто же такая эта Гизела, и кто на самом деле леди Лайла?

Герцог Клаус откашлялся и всё ещё хриплым голосом произнёс:

— Спасибо тебе, Фердинанд.

— Не стоит благодарности, Ваша светлость. Я всего лишь передал послание.

— И даже сейчас ты ни о чём не спрашиваешь.

Герцог улыбнулся. Фердинанд спокойно ответил:

— Я уверен, что вы всё расскажете, если сочтёте нужным. К тому же минувшей ночью обстоятельства были не самыми подходящими для расспросов.

— Верно.

Клаус задумчиво посмотрел в окно и пробормотал:

— Девочка тоже всё просчитала, поэтому и не пришла ко мне сразу. Но она... да, её суждение было верным. Я впустую потратил двадцать лет. Я не смог защитить её тогда, двадцать лет назад...

За эти годы Швабены стали только могущественнее, а дом Клаус пришёл в упадок. Более того, его собственные дни сочтены. Кто защитит ребёнка, когда его не станет?

Чувство вины тяжёлым камнем легло на сердце старика.

Ему не следовало сдаваться и годами лить слёзы. Нужно было беречь здоровье, воспитать надёжного преемника, сплотить роялистов и продолжать борьбу со Швабенами.

Сделай он это, сейчас его девочка могла бы вернуться с гордо поднятой головой, увенчанная бриллиантовой тиарой и со скипетром в руках.

— Ваша светлость, — осторожно начал Фердинанд. — Я не знаю, что именно вас тревожит, но я сделаю для вас всё возможное. И не только я — все вассалы дома Клаус будут стоять за вас горой.

— Знаю, — тихо отозвался герцог.

Закрыв лицо руками, он продолжил голосом, полным тяжёлых эмоций:

— Ты передал её послание, так что имеешь право знать. Гизела... она была фрейлиной моей Адель, моей дочери. До сих пор все считали, что она погибла... в тот самый день. В день покушения.

— Понимаю... — Фердинанд ответил с тяжёлым сердцем.

Хоть он и не знал имени этой девушки, ему было известно: всё время своего затворничества герцог заботился о семьях тех, кто погиб вместе с покойной императрицей Адельхайд.

Неужели одна из них выжила? И Лайла — её дочь?

Будучи проницательным человеком, много лет находившимся рядом с герцогом, Фердинанд понимал: одного лишь того, что перед ним дочь чудом спасшейся фрейлины, недостаточно, чтобы старик упал в обморок, а затем задыхался от рыданий, зажимая себе рот.

И главное — это чувство дежавю.

Когда он впервые увидел Лайлу, ему показалось, что они уже где-то встречались. А минувшей ночью, когда она предстала без макияжа, это чувство стало почти невыносимым. Сначала он списал всё на то, что уже не раз видел саму Лайлу, но теперь до него дошло.

Граф резко втянул воздух.

— Портрет... — невольно сорвалось с его губ.

Это чувство дежавю исходило от портрета покойной герцогини, висевшего в спальне Клауса.

На большинстве портретов покойная императрица Адельхайд была запечатлена ещё ребёнком, но даже по ним было совершенно ясно, на кого похожа Лайла.

— Ваша светлость, неужели... Нет, но ведь...

Тело маленькой принцессы, погибшей в «тот день», было найдено и похоронено в императорской усыпальнице.

Герцог заговорил низким голосом, тщательно избегая слова «принцесса»:

— Труп нашли в реке. Он был привязан перевязью к телу няни. Но поиски затянулись... и процесс разложения зашёл слишком далеко.

«Это означает, что опознание не было абсолютно достоверным», — содрогнувшись, понял Фердинанд.

Поверить в подобное было почти невозможно. Но если это правда... У роялистов впервые появился колоссальный козырь и реальная сила для противостояния Швабенам.

Однако вслух он этого не сказал. Для старика радость от возвращения единственной внучки была в тысячу раз важнее, чем политические дивиденды, сплочение роялистов или право на престол, способное свергнуть принцессу Роэлу.

Фердинанд знал, какую бездонную пустоту герцог носил в своём сердце все эти долгие годы, и мог лишь догадываться, насколько невообразимо глубоки были сейчас его чувства.

Старик забормотал, словно разговаривая сам с собой:

— Я думал, что всё кончено... Думал, что у меня не осталось ни единой причины жить.

Голос герцога дрогнул:

— Но я ошибался.

Как же жаль потерянного времени.

Он отчётливо помнил крохотные ручки и ножки внучки, будто видел их только вчера. Мягкость её пухлых щёчек, заливистый смех — всё это стояло перед глазами.

Он мог часами сидеть у колыбели и ворковать с младенцем, не замечая течения времени. Говорят, что внуков любят даже больше, чем собственных детей, и он понимал, что в этом есть доля правды. Пока дочь была беременна, его порой даже злило то, как тяжело она переносит тяготы положения, но когда родилась здоровая малышка, на всём белом свете не было для него никого прекраснее.

— Отец, признайтесь, для вас Вия красивее меня?

— Ну разумеется. Только взгляни на неё. Разве можно найти в ней хоть один изъян?

Конечно, то, что внучка красивее дочери, было лишь шуткой, но он искренне считал её столь же прекрасной. Он так часто наведывался во дворец, чтобы повидать малышку, что министр двора однажды со смехом спросил, не собирается ли он переехать туда насовсем.

Для девочки ему не было жалко ничего. Когда тёплые, чуть влажные детские ладошки хлопали его по щекам, он не мог сдержать счастливой улыбки.

Он обожал планировать её будущее. Хотел купить ей самые красивые туфельки, когда она начнёт ходить, а на пятилетие подарить первую тиару. Когда ювелир принёс великолепное бриллиантовое украшение, герцог тут же выкупил его, хотя понимал, что внучка сможет носить эту драгоценность не раньше шестнадцатилетия.

Любовь поистине безгранична. Растя дочь, он думал, что невозможно любить кого-то сильнее, но с появлением внучки в его сердце открылся новый, неисчерпаемый источник любви.

А когда он в одночасье потерял их обеих, вся эта любовь обернулась всепоглощающим горем, погрузив старика в пучину отчаяния, в которой он медленно умирал.

Но она жива. Бесконечность, разделённая пополам, всё равно остаётся бесконечностью. Он не просто вернул часть своей семьи — он вновь обрёл смысл жизни.

— Когда я увидел её вчера ночью... думал, у меня сердце разорвётся, — признался герцог.

— Какое счастье, что этого не произошло, — с улыбкой ответил Фердинанд. — Леди Лайла тоже очень переживала. Если вы снова упадёте в обморок, она будет винить себя.

— Верно. Падать в обморок нельзя. Я должен встретиться с моей девочкой. Мне ещё столько всего нужно для неё сделать, мне никак нельзя умирать.

И только тогда герцог Клаус наконец искренне улыбнулся.

За этими разговорами карета подъехала к особняку Клаусов. Фердинанд вышел первым и увидел среди встречающих слуг женщину в скромном платье и вуали, скрывавшей лицо.

Он слегка улыбнулся ей, почтительно кивнул и помог герцогу спуститься. Опираясь на Фердинанда, Клаус грузно ступил на землю и, повернувшись к главным дверям, встретился взглядом с гостьей.

Оливия откинула вуаль и шагнула к нему.

Ей было так же невыносимо ждать, как и ему. Вернувшись домой под утро, она так и не смогла сомкнуть глаз, а едва рассвело — сразу же отправилась в особняк деда.

Глаза герцога Клауса снова наполнились слезами.

Он медленно раскрыл объятия. Оливия подошла, обвила руками его шею и крепко прижалась к его груди.