Теодор небрежно отмахнулся от Андрея, давая понять, что они поговорят позже, и свирепо уставился на Оливию.
Он был зол до безумия, но даже сам не понимал, что бесит его сильнее: то, что Оливия безропотно выслушивала собачий бред Денниса, или то, что она оставила его в постели одного и ушла.
Злило ещё так много всего, что голова казалась набитой скомканной бумагой.
— Иди сюда.
— Тео!
Он без лишних слов схватил Оливию за руку и потащил за собой. Андрей удивлённо окликнул его, но Теодору было не до него.
Пока он широким шагом шёл по коридору, им то и дело попадались любопытные, высовывавшие носы, чтобы узнать, из-за чего шум, но Теодор, не обращая внимания на чужие взгляды, тащил Оливию прямо в её комнату.
Только втолкнув её внутрь и захлопнув дверь, он понял, насколько искажено от гнева лицо — в таком виде показываться людям было нельзя.
Он с силой потёр лицо обеими руками, а затем уставился на Оливию покрасневшими глазами.
Она выглядела бледной и измученной. В её воспалённых глазах всё ещё угадывалась та женщина, что была с ним прошлой ночью.
И при этом она оставалась такой же спокойной и невозмутимой. Словно ничего не произошло: ни оскорблений Денниса, ни того, как она до самого рассвета стонала в его объятиях.
— Ха.
Снова поразившись происходящему, он издал короткий смешок.
— О чём ты вообще думаешь?
— Если вы о дяде Деннисе, то я не придала этому значения.
Прошлой ночью она обращалась к нему просто, как в детстве, но теперь снова перешла на вежливое «вы», словно перед ней стоял чужой человек. Это разозлило его ещё больше. Изо всех сил сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик, Теодор закрыл лицо рукой.
— Теодор... — тихо начала она.
— Называй меня «Тео», — резко перебил он. — Нет нужды говорить мне «вы».
Оливия выглядела немного растерянной. Но вскоре приоткрыла свои похожие на лепестки губы и позвала его так, как он просил:
— Тео... Почему ты так злишься?
— Почему я злюсь? Ты действительно не понимаешь?
— Дядя Деннис всегда был таким.
Её привычное, смиренное отношение бесило Теодора ещё сильнее. Он вновь осознал, как родственники обращались с ней всё это время, и знал, что по большей части в этом виноват он сам.
— Я и без того знаю, что мой дядя — кусок дерьма. Я спрашиваю, почему ты это терпишь?! Почему именно ты? И с какой стати ты вообще вышла чуть свет, чтобы прислуживать гостям?
— Потому что я всё это время управляла домом, — ровным тоном ответила Оливия.
Даже это спокойствие душило его, заставляя внутренности болезненно сжиматься.
Она посмотрела на него ясными глазами и добавила:
— И мне это нравилось. То, что в замке Лутгард для меня нашлось занятие, позволяло чувствовать, что я обрела здесь своё место.
Теодор даже не заметил, что она говорит в прошедшем времени. Его просто душила злость.
Её ненавидели только за то, что считали дочерью Павла, но на самом деле к ней даже не относились как к дочери — и ей пришлось самой отвоёвывать своё место в этом доме.
Но он ничего не мог об этом сказать. Ведь если для Оливии не нашлось места, то в этом была только его вина.
В конце концов он лишь глухо произнёс:
— Я скоро отправлю дядю восвояси. А пока не обращай на него внимания.
— ...
Оливия посмотрела на него со странным выражением лица. Казалось, она была удивлена и в то же время опечалена. Теодор не смог прочесть её взгляда и нахмурился.
— Хорошо.
Вскоре она покорно согласилась:
— Спасибо, что позаботился об этом. И за то, что помог.
— Оливия.
— Наш разговор окончен? У меня ещё остались дела...
— Оливия!
На этот раз Теодор всё же сорвался на крик. Оливия удивлённо посмотрела на него.
— Разве мы не должны поговорить о другом?
Она склонила голову набок, всем своим видом показывая: о чём ещё говорить? Теодор, глядя на девушку, которая, казалось, даже не вспоминала о том, что не выходило у него из головы, сквозь зубы процедил:
— О нашей свадьбе.
Услышав это, Оливия в изумлении широко распахнула глаза. Он сомневался, но, видимо, она и вправду об этом даже не думала.
— Ах. Прости.
Она несколько раз сглотнула, словно в горле пересохло, и наконец произнесла эти слова. Теодор, буравя её взглядом, спросил:
— Прости? Это значит, ты отказываешься выходить за меня?
— Но ведь ты и сам этого не хочешь. А если дело в том, что случилось прошлой ночью... Можешь не переживать. Я не собираюсь вешать на тебя ответственность.
— Не тебе решать, будет свадьба или нет.
На холодный ответ Теодора Оливия осторожно продолжила:
— Если ты переживаешь из-за оставшегося наследства, то не стоит. Я правда не считаю, что имею на него право. Я поговорю с маркизом Асенсио, чтобы всё, что причитается тебе по закону, вернулось к тебе.
Теодор лишился дара речи, ведь он совершенно не думал о таких вещах.
Какая разница, что будет с этим наследством? То, что произошло прошлой ночью, не имело ни малейшего отношения к подобным приземлённым проблемам.
Он желал Оливию, и она желала его. Теперь, когда наступило утро, мысль о том, что ими манипулируют через завещание отца, вызывала у него отторжение и глухое раздражение, но, несмотря на это, они должны были быть вместе.
Но Оливия со спокойным лицом тихо произнесла:
— Граф и сам не собирался оставлять мне такую огромную сумму. Наверное, он просто хотел возвысить меня настолько, насколько это было в его силах.
— ...
— Я благодарна ему, но это лишь его желание. Тебе не нужно чувствовать себя обязанным, Тео. Ты мне ничего не должен.
Это были именно те слова, которые Теодор так хотел услышать. Ещё вчера вечером — до того, как вышел на прогулку.
Но сейчас, слушая её, он чувствовал, как слегка дрожат кончики пальцев. Ему казалось, что сладостные воспоминания о том, как он ласкал её прошлой ночью, превратились в лезвие ножа, вскрывающее его плоть.
Всё это казалось чудовищно несправедливым. Он так долго боролся с собой, чтобы не желать Оливию, и прошлой ночью наконец признал своё поражение.
Но не прошло и нескольких часов, как всё это было отвергнуто. И его попытки бороться, и его решение смириться.
Ты ведь... можешь меня поцеловать?
Если он ничего для неё не значил, то зачем она задала этот вопрос? И зачем ответила на его поцелуй?
Она стояла с невозмутимым, спокойным лицом, словно даже не понимая, что рвёт его душу на части. В ней не осталось и следа от той женщины, которая прошлой ночью рыдала в его объятиях.
В этой ситуации единственным правильным ответом было короткое: «Понял». Раз предложение отвергнуто — на этом всё. Даже завещанием прикрыться не выйдет, ведь она уже заявила, что откажется от своих прав.
Но он не мог выдавить из себя это слово.
В итоге Теодор хрипло бросил:
— Ты не можешь решать за нас обоих.
Оливия плотно сжала губы. Наблюдая, как её пухлые губы втягиваются, словно она прикусила их изнутри, Теодор задыхался от гнева.
Он не понимал, о чём она думает. Но одно было ясно наверняка: он не имел над ней никакой власти. Она просто стояла перед ним с заплаканным лицом, изо всех сил подавляя в себе эмоции.
— Понял.
Бросив это слово, Теодор резко развернулся и направился к выходу.
Люди, толпившиеся за дверью, вздрогнули и поспешно отступили. Должно быть, они подслушивали, но у Теодора не было сил обращать на это внимание.
Грубо распахнув дверь, он вылетел прочь.
