О силе этой шкатулки Оливия узнала случайно.

В своей первой жизни она провела в этом флигеле около двадцати лет. Отчаиваясь раз за разом, задыхаясь от невыносимой тяжести такого существования, она всё равно оставалась слишком трусливой, чтобы покончить с собой. Она просто жила, молясь, чтобы день её естественной смерти наступил как можно скорее.

Но однажды Роэла, не в силах сдержать гнев, толкнула её. Оливия ударилась головой о камин и умерла.

«Это я — императрица, я — его жена! Да кто ты вообще такая, как ты смеешь!!!»

Её гнев казался Оливии несправедливым. Она никогда не желала Эзекиэля и уж тем более не радовалась своему заточению.

«Бесстыжая дрянь! Жалко только графа Лутгарда! Рисковать жизнью ради такой потаскухи!!!»

Оливия не понимала, о чём речь. При чём тут Теодор? По правде говоря, она тогда даже не знала, был ли титул графа Лутгарда у Теодора или у кого-то другого, — ведь она просидела взаперти двадцать лет, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит в мире.

Кажется, умирая, она бессознательно сжимала в руке ту самую шкатулку. Оливия до сих пор помнила ослепляющую боль и мутнеющее зрение. Помнила, как шкатулка, выпавшая из ослабевших пальцев в лужу крови, начала светиться.

А очнулась она двадцатидвухлетней — в одном из дней своего прошлого.

Сначала она решила, что прожитая жизнь ей просто приснилась. Что это был чудовищный кошмар.

«Надо же, какие странные фантазии подкидывает мозг во сне», — подумала она тогда. Но вскоре всё начало сбываться наяву. Письмо графа Лутгарда, которое она читала во сне, действительно существовало. И из него она вновь узнала, что является настоящей принцессой.

Прочитав его, она тут же сбежала. Не думая о том, куда пойдёт и как будет выживать, прихватив лишь немного скопленных карманных денег и пару вещей, она оставила всех, кто её любил и кого любила она.

Но судьба принцессы быстро её настигла. Вскоре после смерти предыдущего графа Лутгарда герцогский дом Швабен узнал о том, что Оливия жива. Чтобы устранить нежелательную переменную, её выследили и схватили.

И тогда Оливия снова стала игрушкой Эзекиэля.

В тот раз она продержалась около трёх лет. Эзекиэль пригрозил, что если она посмеет убить себя, он отомстит Лутгарду, и ей пришлось согласиться стать его любовницей.

Лишённая права с кем-либо видеться, не имея разрешения даже на прогулки в саду, она жила в этом флигеле, словно домашний скот. Ела то, что давал Эзекиэль, носила одежду, которую он выбирал, по его приказу притворялась ласковой, целовала его и раздвигала ноги по первому требованию.

Не имея твёрдой уверенности, она три года сжимала в руках эту шкатулку. Отчаянно молила о возможности начать всё сначала и заставляла себя терпеть, подавляя желание умереть...

Но в конце концов Эзекиэль убил Теодора.

В день его казни герцог пришёл к ней в необычайно хорошем настроении. Он вручил ей подарок и взял её гораздо нежнее, чем обычно.

А затем, с улыбкой на лице, сообщил измученной девушке:

— Сегодня я казнил Теодора Лутгарда.

— Что... Что это значит? Ты же обещал его не убивать! Ты сказал, что если я буду послушной, ты не тронешь Лутгард...

— И всё же я не мог оставить в живых мятежника. Если прощать изменников только потому, что любовница просит, во что превратится страна?

Оливия дрожала и кричала, а Эзекиэль с довольным видом поцеловал её и сказал:

— Вия, он с самого начала был предателем, а я позволил ему жить. То, что он прятал тебя, уже было изменой. И после этого он посмел поднять войска.

— Ты обещал сохранить ему жизнь. Обещал, что не тронешь Лутгард, если я буду делать всё, что ты скажешь.

Это было единственное, что Оливия могла повторять.

Ради чего она терпела эту жизнь, в которой не было ни капли надежды? Ради чего улыбалась этому ненавистному чудовищу?

Только ради того, чтобы Лутгард оставался в безопасности.

Все лучшие моменты её жизни остались там. Граф Лутгард растил её как родную дочь, и воспоминания о тех днях были её единственной опорой.

Поэтому она терпела. Даже зная, что Теодор её презирает. Даже догадываясь, что подумают дорогие ей люди, узнав, что она стала любовницей будущего императора.

Эзекиэль, несомненно, всё это понимал, но лишь с издёвкой улыбался:

— Верно, и раз уж у меня есть ты, я казню только Теодора, а остальным сохраню жизнь. К чему этот бунтарский взгляд, Вия? Ты должна сказать мне спасибо.

Оливия широко раскрытыми глазами смотрела на него. Она не могла даже заплакать, из её горла вырывались лишь глухие, сдавленные звуки. Ей пришлось сказать ему спасибо и поцеловать подъём его сапога. Ведь в Лутгарде ещё оставались живые люди.

Но сколько бы она ни думала, она не могла этого принять.

Преданный Теодор никогда бы не поднял мятеж. Либо его оклеветали, либо Эзекиэль загнал его в угол, не оставив выбора.

В итоге она вскрыла себе вены, сжимая в руке шкатулку. Боль почти не чувствовалась.

Если она действительно сможет вернуться в прошлое — отлично. А если нет, то просто умрёт. Она не могла продолжать жить после того, как по её вине так погиб Теодор. Даже если бы ради её жизни пришлось пожертвовать всеми остальными жителями Лутгарда, она больше не могла этого выносить.

Она думала, что ей следовало умереть с самого начала. Если бы она тогда просто покончила с собой, даже не пытаясь сбежать, с Лутгардом и Теодором всё было бы в порядке.

То ли её зрение заволокло кровавыми слезами, то ли пролитая кровь залила всё вокруг — всё было красным.

И на этот раз она точно запомнила, как засветилась шкатулка.

Так она получила ещё один шанс.

Осознав, что бежать в одиночку нельзя, в этот раз она рассказала Теодору всё, что знала. Всё: от того, что она принцесса, до заговора герцогства Швабен.

Она знала, что он испытывает к ней неприязнь. Было несправедливо взваливать на него ещё и это бремя, ведь то, что предыдущий граф дал ей кров, уже было неоплатным долгом.

Но ей больше не к кому было обратиться за помощью.

Ей казалось, что в этот раз всё получится. Теодор был мудрым и сильным человеком; она верила, что он непременно сможет защитить её и спасти Лутгард.

И вот к чему это привело.

В конце концов, и в этот раз всё произошло из-за неё. Из-за неё Теодора снова объявили мятежником и убили, а Лутгард был уничтожен.

Оливия неподвижно смотрела на шкатулку в своей руке. Казалось, её слёзы высохли до дна: глаза жгло, но они оставались сухими.

«На этот раз я не ошибусь. Я обязательно выживу. И спасу их».

Чтобы снова заполучить эту вещь, она не стала сбегать, а сама отдалась в руки Эзекиэля.

Она терпела всё. Только ради того, чтобы начать ещё раз.

Из её иссушенной груди вырвался мучительный вздох.

«Я в порядке».

Она повторяла это про себя. И будет повторять, сколько потребуется. Она сможет начать всё заново и защитить тех, кто ей дорог.

В этот раз она обязательно со всем справится. Больше никаких побегов, никаких надежд на других — она спасёт их своими собственными силами.

Саму себя, Теодора и Лутгард.

Сжимая шкатулку, Оливия направилась в спальню. Она решила, что разбить что-нибудь внутри будет тише, чем бить оконное стекло.

Она с силой опрокинула стеклянный столик.

Дзинь-бах—!

Стол с грохотом разлетелся вдребезги.

Осколки стекла впились ей в ноги, но она даже не обратила на это внимания. Обмотав руку поясом от халата, чтобы не порезаться раньше времени, она подняла острый осколок. Если она сильно повредит пальцы, будет трудно перерезать артерию.

Времени было предостаточно. Ярость Роэлы уляжется нескоро, а служанки в спальню не сунутся. Сюда вообще имели доступ лишь единицы.

Так что требовалась лишь её собственная решимость.

Всё это было ей не в новинку. Оливия хладнокровно вонзила осколок стекла точно в то место на запястье, где пульсировала артерия, и рванула. Раз, другой, третий... Она повторяла это движение снова и снова, словно исполняла свой единственный долг.

Спустя три часа, когда Эзекиэль наконец-то успокоил Роэлу и, немного отдохнув, пришёл во флигель, он обнаружил лишь мертвенно-бледную женщину, испускающую последний вздох в луже собственной крови.