От внезапного звона госпожа Квак и Ё Джин разом повернули головы.
За открытой дверью было видно, как тётушка Чон Сун суетливо собирает с пола осколки.
Разглядеть в подробностях было нельзя, но растерянность была очевидна.
— П-простите, госпожа. Руки скользкие, вот и вышло.
— Не порезалась?
— Нет-нет. Сейчас подам заново.
Тётушка Чон Сун торопливо ушла с этого места и снова отправилась на кухню.
— Ох ты ж, чего же делать-то?
У тётушки Чон Сун вырвался деревенский говор.
И на кухне она не могла успокоиться: то доставала, то убирала набор бокалов, попусту занимая руки.
— Что же это! Значит, силком хотят их разлучить? Гаон выгнать хотят?
Она дёргалась и металась, и тут послышался голос госпожи Квак:
— Что вы там делаете. Где чай?
— А, да. Несу, госпожа.
Тётушка Чон Сун снова поставила на поднос чайный набор и пошла.
Раз уже дрогнув, теперь она поставила чашки как можно осторожнее.
— Итак? Чего же вы хотите?
— Как чего? Я подумала, что мать Тхэ Гона должна сделать хотя бы это.
— Хотя бы это?
— Я ведь только что вам сказала.
Госпожа Квак ещё и не притронулась к чашке, а Ё Джин уже взяла свою.
— Так сказали бы не мне, а прямо гендиректору Со.
Госпожа Квак тоже повысила Тхэ Гона с «директора Со» до «гендиректора Со».
Знает ведь, что мы с её внуком не в ладах, и всё равно так говорит.
Поднося чашку к губам, Ё Джин надула губы.
— Я и так собиралась в ближайшее время ему сказать.
— Так и делали бы с самого начала. Зачем понадобилось ехать сюда? Себя утруждать.
— Хочу получить от вас обещание.
— Обещание?
Госпожа Квак не донесла чашку до губ и посмотрела на Ё Джин.
— В том, что касается дел компании нашего Тхэ Гона, мне всё равно, вмешиваетесь вы или нет. Но в частную семейную жизнь, раз я мать Тхэ Гона, прошу вас не лезть.
— Что? Не лезть?
Госпожа Квак сделала оторопелое лицо.
— Да. Я говорю, что я его мать. Так что держите черту как бабушка, и только.
— Ну и ну. Теперь-то?
От слов госпожи Квак щёки Ё Джин задрожали, и взгляд её похолодел.
Госпоже Квак было даже дико: та пренебрегала Тхэ Гоном в разгар вражды с Ён Хуном, а теперь выставляет вперёд своё материнство.
— Тогда не только я — и он тоже знать не хотел ни о каких детях!
Уловив, видно, смысл короткого замечания госпожи Квак, Ё Джин вспыхнула.
Обе молча смотрели друг на друга.
Между ними разбухал тяжёлый, холодный воздух.
Немного погодя госпожа Квак, будто сдавшись, закрыла глаза и сказала:
— Делайте как знаете.
В тот же миг глаза Ё Джин расширились и едва заметно дрогнули.
Оттого, что позволение далось слишком легко.
— Если всё, ступайте. Я хочу отдохнуть.
Голова у неё, видно, разболелась: госпожа Квак нажимала пальцами на лоб и махнула рукой — идите.
— Тогда буду считать, что мы договорились, и поеду.
Ё Джин поднялась с дивана и вышла из кабинета.
Она пересекала гостиную и шла к прихожей, а из кухни вышла и двинулась следом тётушка Чон Сун.
Тётушке Чон Сун, открывшей дверь и попрощавшейся из вежливости, Ё Джин бросила:
— И с сегодняшнего дня следите за языком. Не болтайте почём зря.
— Как это болтаю? Да я внука госпожи вырастила! И грязные подгузники меняла, и до самой Америки своими руками кормила и мыла!
Тётушка Чон Сун сказала это с вызовом, но Ё Джин и ухом не повела: достала солнечные очки, надела их и сказала:
— Велика важность. Не задаром же. Вам за это деньги платили.
От этих слов у тётушки Чон Сун сам собой раскрылся рот.
А Ё Джин, будто ничего и не было, прошла через сад и скрылась за воротами усадьбы.
— Ох, страх какой. Что ж это за существо такое. И как только он у такой матери родился. Жаль, до чего жаль. И Самсин-хальми 1 тоже бессердечна.
1 Самсин-хальми — в корейских верованиях богиня-покровительница деторождения и здоровья детей.
Цок, цок.
Тётушка Чон Сун поцокала языком и с грохотом закрыла дверь.
— Госпожа, убрать чашки?
Тётушка Чон Сун подошла к двери кабинета и тихо спросила.
— Уберите. А я поднимусь отдохнуть.
— Да, да. И то сказать, вид у вас усталый. Позвать доктора?
— Не надо. Полежу — и пройдёт.
Кажется, надвигается буря.
Так думала госпожа Квак, выходя из кабинета и направляясь в спальню.
Знает ведь нрав Тхэ Гона, а говорит такое.
Впрочем, внук Тхэ Гон был не лучше.
Ведь он прекрасно знал, как поведёт себя мать, и всё равно настоял на женитьбе на глухонемой Гаон.
— Кровь своё возьмёт.
Клонящееся солнце заливало гостиную янпхёнской усадьбы безмолвным светом.
«Сильно задержусь».
Так Тхэ Гон ответил на сообщение Гаон о том, как быть с ужином.
С губ Гаон сам собой сорвался вздох.
Она набрала «Пусть поздно, но непременно поешьте» и раздумывала, что бы ещё написать.
И тут от Тхэ Гона пришло ещё одно сообщение.
«По кохлеарному импланту мне порекомендуют врача. Как решится, сообщу. Пока просто имей в виду».
Прочитав эту фразу, Гаон почувствовала, как глухо ударило сердце.
Она этого ждала, но, когда оно стало явью, тело отозвалось первым.
«Спасибо, что заботитесь, хоть и заняты».
Вместо слов о еде Гаон отправила благодарность.
Колотящееся сердце не унималось.
Гаон подняла ладони и осторожно приложила их к ушам.
Единственным, что она могла почувствовать, была боль.
Слух, который должен был быть самым драгоценным, давно уже отсутствовал.
И всё же, если сделать операцию…
Может быть, удастся вернуть потерянный звук.
Чувства — надежда ли это или страх — смешались и заставляли грудь Гаон часто вздыматься.
И тут экран телефона вспыхнул уведомлением.
Опять Тхэ Гон-щи?
С этой мыслью она поспешно схватила телефон и коснулась экрана.
«Уже с работы? Это я, Ли Хё Джин».
От неожиданного сообщения Гаон торопливо ответила.
«Здравствуйте, профессор. У меня сегодня выходной, я дома».
«Вот как? Была по делам недалеко от Тэчхидона, вспомнила про тебя и написала».
«Вы уже освободились? Вы ужинали?»
«Нет. А ты, Гаон, ужинала?»
Гаон, сидевшая за столом, вскочила и быстро набрала:
«Если вам удобно, может, зайдёте к нам? Тхэ Гон написал, что будет очень поздно. Я накрыла, чтобы поужинать вместе…»
Едва она отправила это, как от Хё Джин посыпались улыбающиеся смайлики.
Немного погодя пришло сообщение, что Хё Джин у подъезда.
Гаон посмотрела на экран домофона и открыла.
— Спасибо за приглашение, — улыбнувшись, сказала Хё Джин вместе с жестами.
В руках у Хё Джин была корзина с фруктами.
— Могли бы прийти и просто так.
— Всё-таки первый раз, с пустыми руками нельзя.
— Спасибо.
Гаон приняла корзину и позвала Хё Джин на кухню.
— Ого. Ты что же, всё это одна приготовила?
— Это прислала тётушка Чон Сун.
Гаон замахала руками и, смутившись, покраснела.
— В общем, спасибо, поем с удовольствием.
Хё Джин, как и обещала, дочиста опустошила поданную Гаон чашку риса.
В отличие от дневного обеда с Хи Ваном, лицо Гаон сейчас было воплощённым покоем.
Гаон заново поняла, как важно, что с человеком можно говорить жестами, что у вас есть общее средство речи.
Когда с едой было покончено, поплыл мягкий запах кофе.
— Спасибо.
— Стол был скромный, а вы так хорошо поели — это я вам благодарна.
— Что ты. Я нагрянула вдруг, а ты пригласила — за это я и благодарна.
Хё Джин постучала пальцем по стоявшей перед ней чашке и сказала вместе с жестами:
— И такой вкусный кофе налила.
Гаон светло улыбнулась, и Хё Джин улыбнулась в ответ.
— И на работу ходишь, и по дому, и за отцом ухаживать… Тяжело ведь? — передала жестами Хё Джин с сочувствием.
Гаон обхватила чашку и слегка покачала головой.
— Ничего страшного, Гаон-а, тяжело — так и скажи, что тяжело.
Гаон подняла голову и встретилась с Хё Джин взглядом.
Кому?
Кому мне сказать, что тяжело?
Отцу, который лежит? Или покапризничать перед вами, профессор?
А Тхэ Гону…
На этом она оборвала мысль.
Тхэ Гону — нет.
Оттого, что она думала: а вдруг она, жена, для него обуза.
И если она вдобавок скажет, что ей тяжело, не покажется ли это пустым капризом?
Казалось, что она станет человеком, который только взваливает свою ношу на других.
Потому — нет.
— На работу я хожу, потому что сама хочу. По дому справляюсь. И тётушка Чон Сун иногда помогает. А отец…
Стоило вспомнить отца Хён Сопа, и в груди заныло.
Но она тут же светло улыбнулась.
— Благодаря Тхэ Гону он хорошо лечится в больнице. Так что… когда-нибудь он непременно очнётся. Я в это верю.
Хё Джин взяла Гаон за руку и сказала:
— И я верю. Что всё непременно будет так, как ты хочешь.
Тронутая её участием, Гаон улыбнулась ещё светлее.
Но на душе у Хё Джин, смотревшей на эту улыбку, было тяжело.
Ведь она знала, что сестра Ё Джин ездила в янпхёнскую усадьбу.
После приёма по случаю передачи дел Ё Джин держалась как человек, который твёрдо на что-то решился.