Контент удален!

Ух… Будто по всему телу кто-то прошёлся, топча ногами.

Ын Ха с трудом разлепила тяжёлые веки.

В одно мгновение, точно панорама, всплыло всё, что было прошлой ночью.

Чон У Гон.

Она резко села — это была кровать, на которой она уснула. Одеяло с шорохом соскользнуло, обнажив нагое тело. Само собой, Чон У Гона рядом не было. Будь он рядом, вышло бы до крайности неловко, так что то, что он ушёл, было к лучшему.

— А-ай…

Низ живота, бёдра, поясница — всё ныло и гудело.

Двигая кричащим от боли телом, она, пошатываясь, вползла в ванную, включила воду и встала под душ — и понемногу пришла в себя.

Что это вообще было вчера? И она, и тот мужчина — всё это походило на безумие. Ей вспомнилась карта, оставленная на столе. Он, утоливший любопытство и желание, — думает ли он и теперь так же?

— …

Ын Ха прикусила губу. Нарочно не глядя на собственное тело, она выдавила гель на мочалку, чтобы поскорее всё смыть.

Раздумья о том, что на уме у Чон У Гона и что на уме у неё самой, длились недолго. Кожа всё ещё покалывала. Между бёдер ныло, и ноги подкашивались.

Такой секс был у неё впервые.

До сих пор близость была для неё болезненной, неудобной и даже отчасти повинностью. Опыта у неё было немного, но и та малость — прежние постели, когда она лишь мечтала, чтобы время прошло поскорее, — с прошлой ночью явно не шла ни в какое сравнение.

— Странно…

Иначе как «странно» это и не описать. Везде, где он касался, разливалось и разгоралось томительное ощущение. От простого поцелуя она совершенно теряла голову, а от руки, стискивавшей грудь, вместо боли или неприязни внизу становилось горячо.

Даже после сна внизу горело и слегка саднило. Впору было радоваться, что не порвалось и не поранилось. Тот огромный, никак не вязавшийся с его красивым лицом член без передышки сновал в её лоне. Картина того, как он бился о неё, пока ягодицы не намокли и не покраснели, стояла перед глазами так отчётливо, будто врезалась в них, и Ын Ха кусала губы. Стыдно было даже вспоминать, но это непривычное зрелище не забывалось. Она и вообразить не могла, что нечто подобное способно войти в такую нежную плоть.

В зеркале на стене у душа отражалось её разгорячённое лицо. Она провела рукой по шее, на которой остались откровенные метки. То ли ей хотелось стереть, то ли снова пережить это дразнящее ощущение, что всплывало и таяло, — она и сама не знала.

Сколько она ни намыливалась, упорно врезавшееся во всё тело ощущение близости липло к ней вязко и не отставало.

Сидя на диване и вытирая волосы полотенцем, она снова отрешённо вспомнила Чон У Гона.

Каким же спортом он, говорили, занимался? Кажется, мельком слышала, что чем-то дорогим — не то яхтингом, не то верховой ездой. Она без всякой причины уткнулась зардевшейся щекой в подушку, охлаждая её о мокрые волосы.

Крепкие мышцы, широкий, могучий костяк — и его лицо.

То, как мокрые от пота волосы липли к белому, ровному лбу, было чувственно. Под густыми бровями отчаянно красивые глаза всю близость неотступно скользили по ней. Линия губ, что то небрежно изгибалась, то порой натягивалась, будто он что-то сдерживал, и его сильный подбородок — всё это врезалось в память.

Стоило протянуть руку — и достала бы, так почему же не потрогала? А ведь тот мужчина трогал её вдоволь. Может, это был единственный такой случай.

Ын Ха без причины сжалась и скрестила поджатые ноги.

Хорошо хоть, что сегодня суббота. Пришлось бы в таком состоянии идти на работу — весь день бы всё валилось из рук.

— Да что же…

О чём я вообще думаю. Пока она с пустой головой тихонько вздыхала, послышалось «пи-пи-пи» — звук открывающегося дверного замка. Вздрогнув, она подняла голову: в распахнувшуюся дверь вместе с шумом дождя вошёл рослый мужчина.

— Проснулись?

Ын Ха, моргая, смотрела на него. В простой на вид серой толстовке и джинсах она его не сразу узнала. Чон У Гон был нагружен какими-то свёртками.

— Я думала, вы ушли, погодите, как… а код?

— Я же написал вам, что не хотел будить и на время его сменил. Телефон-то всё-таки проверяйте.

Самовольно сменивший код и набравший его Чон У Гон без спросу размашисто вошёл и сунул ей свёртки.

— Погодите…

— Вчера простыня была в совсем непотребном виде, так что я сносил её в стирку.

Ын Ха с растерянным лицом приняла бельё, пахнущее свежестью. Мельком глянув на открытые из-под футболки ноги Ын Ха, Чон У Гон прошёл мимо неё, поставил на стол пакет и приоткрыл окно на ладонь. Опустив простыню на стул, Ын Ха заглянула в принесённый им пакет. Вода, соевые ростки, яйца, нарезанный лук… Он что, готовить собрался?

— Вы вообще чем питаетесь? В холодильнике хоть шаром покати.

— Я дома почти не ем.

— Не каждый же вечер вы ужинаете, прежде чем прийти домой.

— В последнее время много перерабатываю… Что вы делаете?

Пыталась она когда-то готовить себе, но еды оставалось слишком много, да и возни хватало, так что она быстро бросила. Обычно ела где-нибудь или обходилась хлопьями. Чон У Гон, забирая пакет у Ын Ха из рук, нахмурился. Его глаза снова скользнули по её ногам.

— Вот потому вы и такая худая. Талия — в один обхват ладони.

— Ну не настолько.

— Что значит «не настолько», — пробормотал Чон У Гон будто себе под нос, выкладывая содержимое пакета в раковину.

— Вы готовить будете?

— У вас, Ко Ын Ха, дома ничего нет, так что нормального не приготовить. Хотел было просто взять навынос, но… захотелось приготовить самому.

«Захотелось приготовить». От этого нежного выражения Ын Ха тихо усмехнулась. Видно, ночная близость его удовлетворила. Лицо его перед тем, как она уснула, и правда было таким.

Ын Ха, поджав ноги на стуле у стола, смотрела, как он готовит. Видеть, как кто-то готовит дома, ей доводилось крайне редко. Мать, Чон Э, дома почти никогда не готовила.

Порывшись в почти пустом шкафу, он отыскал кастрюлю и приправы. Дожидаясь, пока закипит вода, он взбил яйца и смущённым взглядом украдкой скользнул по её ногам, а потом снова сделал вид, что не смотрел. И это при том, что между ними уже было всё, что можно, и увидено всё, что можно, — а лицо такое стыдливое.

— Это вы теперь невинность из себя строите? С ума сойти… В постели, Чон У Гон, манеры у вас грязные и скотские.

Говорил, что впервые, — и, не успела эта ложь высохнуть, показал своё истинное лицо. Не раздвоение же личности: только что невинно отводил глаза, а меньше чем через час обильно оросил её лицо семенем.

— Так и есть.

На упрёк он пресно кивнул.

— «Так и есть»? Вы будто о ком-то постороннем говорите.

Пожав плечами, он вылил взбитые яйца на разогретую сковороду.

— Отчасти такое чувство и есть. Будто это кто-то другой. Тот я, что рядом с вами, Ко Ын Ха.

— В каком смысле?

— Вы, Ко Ын Ха, здорово умеете вытаскивать наружу то дно во мне, о котором я и сам не знал, — сказал он, глядя на сковороду, и правда будто о ком-то чужом. — Постарайтесь. Мне и самому любопытно, до чего я могу дойти.

Дно.

От этого беспощадно прямого слова, которым он описывал её саму и всю эту ситуацию, Ын Ха, сомкнув губы, зыркнула ему в спину и отвернулась.

Накрыв скромный стол — омлет-ролл, суп из соевых ростков, рис из пакетика, — Чон У Гон сел напротив.

— Ешьте.

Мельком глянув на его щёку, Ын Ха без церемоний взялась за ложку. Пресновато, но при её мутившемся желудке есть это было легко. Чон У Гон, усевшись напротив, наблюдал, как она ест, будто кормил щенка. Постукивая пальцем по столу, он сказал:

— Как доедите, поедем за покупками.

— За покупками? А, сумку мне купить хотите?

Опять эта сумка. Она даже не посмотрела на него и лишь съязвила, на что он ответил:

— Хотите — купим и её. Но для начала вам нужны новая пижама и трусики.

— Что купить?

— Пижаму. Трусики. Не хочу чувствовать на вас вкус другого мужика.

Ын Ха проследила за его взглядом и посмотрела вниз. Из-под футболки, задравшейся оттого, что она сидела на стуле по-турецки, виднелись трусики — вот, видно, он их и разглядел. Когда она, вздрогнув, опустила ноги, он, всё это время смотревший, отвёл взгляд и сказал:

— Братьев у вас, кажется, нет. Вы, Ко Ын Ха, единственный ребёнок?

— К чему вы клоните?

— Эта футболка — не бывшего ли вашего мужчины? А те трусики меньше ладони — вкус какого ещё озабоченного ублюдка?

Ын Ха, залившись краской, опустила руку с ложкой на стол.

— Ничего в них такого откровенного.

— Так это ещё самые скромные. Есть у вас и сетчатые, и на завязочках.

— Вы рылись в моём шкафу?

— Не то чтобы рылся — просто вы были нагишом, я боялся, что простудитесь, хотел хоть что-то на вас надеть… Не переводите разговор.

Ын Ха, зыркнув на него, стиснула ложку, а потом откинула упавшие волосы.

— Извините, но самый большой извращенец и самый низкий из всех мужчин, что я знаю, — это вы, Чон У Гон.

— А наряжать в такое бельё — это нормальное проявление влечения? Тут так и чувствуется неудовлетворённость старика, у которого и не встанет-то толком.

— Эй!

Совсем охренел этот ублюдок. Когда Ын Ха вспылила и вскрикнула, он поднял обе руки.

— Простите. Я не то хотел сказать.

Покорно извинившись, он всё же упрямо продолжил:

— В общем, купите то, что сами хотите. На свой вкус. Хоть откровеннее, хоть как у монашки — что угодно, мне всё равно, но нынешнее — не хочу.

Ын Ха с покрасневшим лицом зыркнула на него и закусила губу.

— И футболку я на свои деньги купила, чтобы спать в ней, она моя, и бельё — мой вкус.

Чон У Гон уставился на неё так, будто говорил: не лгите.

— То, что это ваш собственный вкус, конечно, весьма сексуально… но вы, Ко Ын Ха, и без того чертовски притягательны. Чтобы разжечь мужикам член, вам вовсе ни к чему прилагать столько стараний.

Ей захотелось зажать ему рот обеими руками.

— Я сама хочу это носить! Это мой собственный вкус, а не какого-то там козла.

Ын Ха, прижимая тыльной стороной ладони раскрасневшиеся щёки и покусывая губы, сказала:

— В университете у меня был парень, он… был сонбэ. С того же факультета.

Она чувствовала его взгляд — мол, к чему это она, — и ей хотелось замолчать, но, прикусив губу, она помешала ложкой суп из ростков и продолжила:

— Встречались мы с полгода, и была какая-то годовщина. Гостиничный люкс, сюрприз, и от ощущения, будто меня страшно берегут, я как-то незаметно с ним переспала.

Увидев, как он нахмурился, Ын Ха опустила взгляд в прозрачный суп.