1 - 17
В тот миг, когда эта парочка вломилась в класс, красивая, хорошо учащаяся Ко Ын Ха разом исчезла, а осталась просто дочь шлюхи, рождённое от измены отродье, дрянь, что разбивает чужие семьи.
Подруги, учителя, те, кто смотрел на Ын Ха косо или завидовал ей, те, кого она считала близкими, но кто таковыми не был, — все ухватились за её слабое место и всякий раз, как им было выгодно, вытаскивали ту историю.
Несколько месяцев спустя, когда из-за прогоревшего магазинчика Чон Э ей пришлось перевестись в другую школу, она испытала такое облегчение, что впору было расплакаться.
Ты такая же, как твоя мать.
Она считала это несусветной чушью. Что так говорят лишь потому, что не знают, до чего они с матерью разные люди.
Оттого нынешнее положение и казалось Ын Ха немного смешным.
— …
Она то брала, то опускала чёрную карту с выбитым на ней именем Чон У Гона.
Все выходные, даже когда они не занимались сексом, он обнимал её за талию и льнул к ней, как похотливый кобель, — и в конце концов оставил эту карту.
— А возьму да и спущу всё до копейки.
Каков там был месячный лимит? Восемьдесят миллионов? Это было куда больше её годового оклада. И ведь сказал: истратишь — говори, будто готов дать сколько угодно ещё. Она отказалась, но, кажется, он предлагал и офистель оплатить.
Щедрость его была такой, что впору назвать её расточительностью.
Сын чеболя — ему, видно, легко сорить деньгами на партнёршу по сексу, от которой у него внизу всё оживает. По сути, для него это могли быть сущие гроши. Ведь даже доходы Хан Су, который после отставки с судейской должности брал за одно дело по десятку-другому, а то и по сотне миллионов, были для него, как он сам говорил, пустяком. Отдать карту женщине, которой и доверять-то нельзя, и не желать даже знать, на что она её тратит, — определённо так оно и было.
— Хорошо, наверное, когда денег много…
Когда Ын Ха спросила почему, Чон У Гон ответил, что ему просто любопытно.
Она завидовала ему — тому, что он из одного любопытства может легко тратить десятки, сотни миллионов. У неё из-за материнской выходки в несколько миллионов выступал холодный пот и по нескольку дней не шёл сон, а для таких, как Чон У Гон или Ким Чжу Хи, эти несколько миллионов были всего лишь деньгами на одну весёлую ночь.
— …
Ын Ха откинула волосы и снова опустила взгляд на карту.
* * *
— Ын Ха, вы сумку купили?
Так и знала, что Чхве-кваджан заметит первой.
Столкнувшись с ней у лифта, Чхве-кваджан ястребиным глазом выхватила висевшую у Ын Ха на боку сумку-шопер и спросила. Ын Ха, делая вид, что не замечает без причины краснеющих щёк, улыбнулась.
— Да. Вчера вечером вдруг сорвалась и купила одну.
— Вдруг? Что-то случилось?
— Да просто… подумала: что толку копить, как муравей, — сколько ни экономь, а квартиру в Сеуле всё равно не купишь.
— Правда? Молодец! Без такой хоть радости на работу и не ходить, разве нет? Красивая. Тебе очень идёт. Я вот тоже долго думала, брать её или нет…
— Правда хороша? Насчёт радости не знаю, а вот когда расплачивалась, руки прямо тряслись.
Оформляя рассрочку на полгода, она чувствовала дурноту: «Что я творю, выкладываю за какую-то сумку больше двух миллионов вон, гордостью сыт не будешь, совсем спятила». Не то чтобы ей уж очень хотелось. Просто от вечных разговоров о сумках её замутило, и она решила: «Ладно, заведу и я себе одну», — а купив, поймала себя на мысли, что это, пожалуй, ещё большее безумие, чем то, что она поддалась Чон У Гону и переспала с ним.
— А, я-то думал, вы, Ко Ын Ха, к таким вещам равнодушны.
В их разговор без причины, с ноткой обиды, вклинился стоявший у лифта сотрудник, чьего имени она толком не знала. Из вычислительного отдела, что ли? Когда Ын Ха, округлив глаза, посмотрела на него, лицо его побагровело.
Обожавшая люкс Чхве-кваджан ни с того ни с сего вскипела и нахмурилась.
— Это ещё что за «равнодушны»? Намекаешь, что она тэнджанё 1?
1 «Тэнджанё» (된장녀, досл. «девушка — соевая паста») — пренебрежительное прозвище для той, кто тратит не по средствам на люкс ради статуса.
— Нет, я не о том…
— Сам-то дорогие часы носишь, а женщине, значит, с пакетом ходить?
— Да нет, это подделка, недорогая совсем. Нет, нет, я глупость сморозил.
Сотрудник несколько раз поклонился и, точно спасаясь бегством, скрылся в сторону лестницы.
— Вот же… Ко-чуим, не бери в голову. Ну надо же, странный какой, честное слово. Он что, себе там нафантазировал чего-то? Ты с ним знакома? Он ведь в вычислительный прикомандирован?
— Да мне-то ничего. Хотя человека этого я толком не знаю…
Ын Ха, успокаивая кипятившуюся Чхве-кваджан, огляделась. Все, кто ждал лифта, украдкой косились в её сторону.
В том числе и как раз пришедший на работу Чон У Гон.
Сегодня Чон У Гон, аккуратно одетый в тёмно-синий костюм и белую рубашку, приложив пропуск, вошёл — и застыл на полушаге.
Он бросил взгляд на растерянное лицо Ын Ха, а потом посмотрел на висевшую у неё сумку.
— …
О чём он думает, непонятно. Стыдиться ей вроде было нечего, но его взгляд был неприятен, и она закусила губу. Поправив сумку, она вошла в подошедший тем временем и открывшийся лифт.
— Ну что за человек, будто она его просила ей купить! Да и сумка у Ко-чуим стоит-то всего ничего, разве нет? Услышал бы он цену по-настоящему дорогого люкса — так в обморок бы упал.
Из-за того что Чхве-кваджан, ворча, разошлась не на шутку, они замешкались с посадкой, и неспешно подходивший Чон У Гон в итоге вошёл вместе с ними.
Он коротко кивнул в знак приветствия, и Чхве-кваджан, ответив на его поклон, на время умолкла. Чон У Гон не спросил, отчего Чхве-кваджан рассердилась, и на том разговор оборвался.
Было видно, что в ухе стоявшего у дверей Чон У Гона — наушник. Почему от мысли, что он ничего не слышал, ей становилось спокойнее, было непонятно.
— Ко-чуим, ты плачешь?
На неожиданный вопрос Чхве-кваджан взгляды снова сошлись на ней. Кроме Чон У Гона, с безразличным лицом смотревшего в телефон.
— А? Нет, я не плачу.
— А почему глаза такие красные?
А. Ын Ха поспешно прикрыла всё ещё горевшие глаза.
— А, нет, это… вчера мне в глаз попал перчик чхонъян 2, такой переполох был… Хочу в обед сходить к окулисту. Может, поцарапала — до сих пор саднит. Хотя наверняка просто капли выпишут.
2 Чхонъян — сорт мелкого, очень острого корейского перца.
Она и так, собираясь утром и глядя в зеркало на красные глаза и пошедшую пятнами шею, заранее заготовила отговорку. Шею, благо погода стояла зябкая, она прикрыла водолазкой, а глаза густо подкрасила, но с покрасневшими белками поделать ничего было нельзя.
На двадцать седьмом, когда двери открылись, стоявший впереди Чон У Гон посторонился, и она, скользнув мимо него, вышла.
— …
Ын Ха, проведя рукой по прохладной шее, зашагала, через силу заставляя подгибавшиеся ноги идти. Отчего-то одно то, что она пришла на работу, уже утомляло.
Ей уже казалось, что сумку она купила зря, а странное напряжение и жар, которые, как она думала, исчезнут после ночи с Чон У Гоном, стали, кажется, только сильнее. Оттого что она знала теперь его широкую спину, крепкие руки, прикосновение его ладоней, само собой всплывало определённое ощущение.
Когда она села и положила телефон, на экране, мигнув, всплыло сообщение.
«А вы и правда мастерски лжёте»
Тон, задевающий за живое.
Хоть и был в наушниках, а всё, оказывается, слышал.
— И чего ему надо… — пробормотала Ын Ха, потирая саднящие глаза.
Что же ему, легче станет, если она не будет лгать и честно скажет: плакала, потому что все выходные развлекалась с мужчиной?
Совершенно непонятный мужчина.
Ын Ха перевернула телефон экраном вниз и принялась за работу.
