Контент удален!

Отель «L», бар в подвале. Стоило У Гону войти, как ещё до того, как он подошёл к главной стойке, его кто-то узнал.

— О, кого я вижу?

— Что? Кто пришёл? Ого, да это Чон У Гон.

— Что, кто? Чон У Гон? А, и правда.

Парни, что в будний вечер обосновались за длинным столом перед главной стойкой, обернулись на У Гона, точно настороженные сурикаты. Все они либо вместе учились в начальной и средней школе, либо по меньшей мере были знакомы семьями.

У Гон, нахмурившись, сел за стойку. Пак Сон Бэ, второй сын владельца группы «Чхонсон», подбежал вприпрыжку и панибратски положил ему руку на плечо. Стоило руке коснуться плеча, как У Гон сбросил её и, нахмурившись, усмехнулся.

— Не трогай. Заразу подхвачу.

Несколько месяцев назад ходил громкий слух, что этот грязный тип, поехав по делам во Вьетнам, вернулся оттуда с венерической болезнью. От откровенного взгляда У Гона лицо Пак Сон Бэ покраснело.

— Ты чего, охуел, сука? Я всё вылечил вообще-то! И такое от простого прикосновения не передаётся. Разве что мы с тобой потрахаемся. Или, может, тройничок устроим?

— Отвали, раздражаешь.

Он вышел из дома не затем, чтобы слушать эту хрень. У Гон сел за стойку и заказал выпить. Он пришёл потому, что здесь барменом работал приятель-хубэ, но тот как раз был в отпуске. Хоть его и послали, Пак Сон Бэ, видно, желая набиться в друзья, примостился на соседний стул.

— Вот мудак. Всё такой же нервный. Восемь лет уже как школу окончили.

— И правда, всё такой же, — поддакнул с ухмылкой подкравшийся Ким Пхён Хва, внук президента корейского филиала бренда «L».

Ему снова вспомнилась та сумка, что была у Ко Ын Ха позавчера. Пока она спала, он, накрыв на стол и собравшись тихо уйти, заметил в углу гостиной коробку и фирменный пакет от той самой сумки «L».

Как ни глянь, вещь была новая. Картой, что он ей дал, ни разу не пользовались, значит, сумку явно подарил другой ублюдок. То ли она соврала, что рассталась с Ким Хан Су, то ли у неё завёлся ещё какой-то мудак — не разберёшь.

У Гон по привычке проверил телефон. Он проверял его по десятку раз на дню, но за последние два дня от Ко Ын Ха не пришло ни весточки. Зачем он всё проверяет, прекрасно зная, что связи не будет, он и сам не понимал.

— Эй, не гони так. Будь он таким, как ты, ему бы за свидания ещё и приплачивали.

— Точно. Будь я такой, как он, все бабы Каннама померли бы. Да что там — все кореянки бы полегли.

— Что? Почему полегли? От венерички?

— Ах вы, суки, честное слово.

На эти слова Ким Пхён Хва, который вроде заступался, но тут же поддел, Пак Сон Бэ, отряхнув пиджак и оправив наряд, сказал:

— Ясное дело, от восторга померли бы. Не от Чон У Гона, который с такой-то внешностью бережёт свои два яйца как зеницу ока, а вот от Пак Сон Бэ, справедливого ко всем, — прямо во время секса, от разрыва сердца.

— Тьфу, хуйню несёшь. Скорострел ебучий.

Ким Пхён Хва брезгливо замахал руками.

— Не скорострел я, долбоёб. Та сука просто больно хорошо сосала, вот и всё. Заглотила по горло, глотает — тут не кончить было бы странно.

— Кто это хорошо сосёт? А, Пэ Ха Ён? Она да, здорово сосёт. Прямо как соковыжималка. Вжух. Она мне как взяла — я чуть сразу не кончил, — влез со знанием дела Син Чжи Хун.

Сын из «высокородной», как говорили, семьи судей и прокуроров. У Гон, ковыряя в ухе, будто в него могла налипнуть грязная жижа, смотрел на галдящих перед ним парней. Под этим пристальным взглядом Пак Сон Бэ хлопнул У Гона по плечу и сказал:

— В общем, ты вовремя. Посиди с нами.

У Гон снова сбросил его руку и спросил: «С чего это вдруг?»

— Да просто скоро девчонки подойдут, а мы-то рожей не вышли. Боюсь, они и не присядут, свалят сразу.

— Да чем мы плохи? А сядет этот хён — так девчонки только на него и будут пялиться.

— А без него они, что ли, на тебя посмотрят?

— Ну, оно, конечно, так. Но всё равно сажать этого мудака с нами — как-то не то.

Он и не думал садиться, а они, сгрудившись, препирались. У Гон, облокотившись о стойку, посмотрел на шумных парней и спросил:

— Девчонок за деньги вызвали?

— Ха-ха, ты гляди на него. «За деньги вызвали» — такое ляпнешь, беды не оберёшься. Сегодня придут айдолы.

— И что? Денег не даёте?

На вопрос У Гона, державшего бокал, Ким Пхён Хва, хмыкнув «э?», склонил голову.

— А что? Интересуешься? Вообще-то они приходят не за этим.

— Не за этим, но… если обоюдно захочется, может и до того дойти?

— Ну, если и цена сойдётся, и настроение, и в постели поладят?

И Ким Пхён Хва, и Пак Сон Бэ — все, кто более-менее знал У Гона, недоумённо переглянулись. Оттого что У Гон вместо того, чтобы, как обычно, брезгливо отмахнуться, с раздражённым видом задумался.

— Ты чего? У тебя, что ли, кто-то на примете появился? Кто? Актриса, певица? Модель?

Да какая, к чёрту, разница? Скажи он — они, что ли, поймут?

У Гон, сдержав желание огрызнуться, нахмурился и усмехнулся.

Когда он впервые встретил Ко Ын Ха, он подумал: «С таким лицом, с такой фигурой — почему она не звезда?» — а как хорошо, что нет, он и не представлял. Она и не звезда, а живёт вот так; будь она звездой — он бы вовсе спятил.

У Гон, проглотив раздражение, вскипавшее от одного воображения, спросил у Пак Сон Бэ:

— Ты, кажется, говорил, что раньше содержал девушку из бара?..

— Эй, что за «девушка из бара». Она, между прочим, была из «тэнпхыро» ¹.

¹ Тэнпхыро (от англ. ten percent, «десять процентов») — жаргонное название хостес высшего разряда в дорогих корейских барах; «манпхыро» — ироничное производное от него.

«Тэнпхыро» ли, «манпхыро» ли — девушка из бара так и остаётся девушкой из бара. Смешно было, что и среди торгующих телом есть свои разряды. Проглотив выпивку, он снова, в который уже раз, проверил телефон и спросил:

— И сколько ты ей давал?

— А?

— Ну, расценки там, что ли. Они же есть?

Расценки. У Гон, сам это сказав, снова, вскипев от отвращения, нахмурился.

— Расценки есть. Есть, но… Ты что, серьёзно? Правда, кто она? Может, посредника тебе найти?

С её-то характером первой она нипочём не напишет, — он это знал, так почему же всё проверяет телефон? Даже когда ему казалось, что у них флирт, он ни разу не видел, чтобы она первой отправила хоть одно сообщение.

Он потёр лоб, думая, что готов разбить телефон вдребезги. Он надел ожерелье ей на шею и сказал: хочешь — выбрасывай, — но всякий раз, сталкиваясь с ней в компании, рефлекторно оглядывал её шею. Разумеется, с ожерельем на шее она не была ни разу.

— Слушай, да с твоими-то данными ты бы просто взял да встретился. Кто ж она такая? Сон И На? Чхве Ха Хён? Говори, если я её знаю — познакомлю.

— Да отвали. Не суйся. Просто расскажи, как это устроено.

Когда У Гон с улыбкой на лице предостерёг его, Пак Сон Бэ, плюхнувшись на свободный соседний стул, поглаживая подбородок, сказал: «Вот дожил — учу Чон У Гона, как покупать женщин».

— Смотря разовое или на срок, и смотря какой класс. Ну, если это «просто любопытно, встретимся разок», то за класс SSS я слышал и до пятидесяти миллионов за ночь. А если по-настоящему в содержанки, то договариваются на полгода, на год; ходили слухи, что какой-то председатель предложил Сон И На семьсот миллионов в год. Плюс офистель. Наверное, ещё и рекламные контракты подкинул.

— Семьсот миллионов? Э, слушай, он, кажется, не знает, кто такая Сон И На. Гуглит вон прямо сейчас.

— Ты что, из плена сбежал, что ли? Сон И На не знаешь?

У Гон загуглил, кто такая Сон И На, пролистал фотографии и проглотил выпивку.

— Да мне-то что. Не особо и красивая.

Он, само собой, знал, что так и будет, — Ко Ын Ха была куда красивее.

— Что этот долбоёб несёт. Увидел бы её вживую — просто обоссался бы. Возомнил, что красавчик, и нос задрал до небес.

— Оп, а ты Сон И На вживую видел?

— Да нет, чёрт. Станет она встречаться с мелюзгой вроде нас, при таком-то уровне?

— И то верно, будь я Сон И На, я бы с нами тоже не встречался.

Чем-то это их развеселило, и Пак Сон Бэ с остальными загоготали.

Тем, что вживую красивее, отличалась и Ко Ын Ха. У Гон тоже хранил одну её фотографию. Снятую, как говорили, на корпоративном воркшопе. В отличие от лица, что она показывала в последнее время, там она смеялась, глядя куда-то мимо кадра.

В чём же теперь дело? Оттого, что он мало даёт? Она ведь тоже смотрится в зеркало, цену себе знает. Он дал карту на восемьдесят миллионов в месяц, значит, за год выходило чуть больше миллиарда. Может, она злится оттого, что считает это малым.

Лимит-то он мог просто поднять. Он же сказал: не хватит — говори, — может, это её задело?

Но она ведь картой вообще не пользовалась, так какой в этом смысл, непонятно. Вспомнилось её лицо, задрожавшее, будто от оскорбления, когда он предложил купить ей офистель и переехать.

И когда он дарил ожерелье — тоже.

Высокая ли это игра или скрытая искренность — не разобрать.

Или ему так кажется, потому что хочется так думать? Ко Ын Ха, та женщина, едва увидев в бардачке коробочку с ожерельем, побледнела как полотно и, толком его не разглядев, отшвырнула, сказав, что оно не в её вкусе. А потом спрятала мелко дрожащие руки.

Сама не зная, до чего дрожат её красивые глаза.

Вот бы вскрыть ей голову и посмотреть, о чём та женщина думает.

Так вешаться на женщину ему тоже было впервые, — и это на женщину, что продаёт тело такому мерзкому старику. С ума сойти, впору рехнуться. Ну, кому нужнее, тот и бегает, — это ещё ладно, но Ко Ын Ха он совершенно не мог понять. Она всё держалась на грани, отступив на шаг, будто вот-вот бросит всё это, развернётся и уйдёт. И при этом по-настоящему уйти совсем не уходила.

Ведь непохоже, что он ей неприятен…

Непонятно… Когда они сплетались телами, казалось, что всё в порядке.