1 - 31
Будто совсем иной мир. По крайней мере, точно не их страна. Она слышала, что такие места есть, но где они, как выглядят — понятия не имела. Как-то он, взглянув на её офистель, обронил: «Думал, вы живёте поскромнее». Она приняла это за «живёшь лучше, чем я думал», но теперь, с опозданием, ей пришло в голову: может, он съязвил, мол, живёшь в какой-то дыре.
Когда машина остановилась у входа, похожего на какой-то музей, вышел сотрудник и открыл ей дверцу.
— Я вдруг заново осознала, что вы за человек, Чон У Гон…
— И что же я за человек? — спросил Чон У Гон, помогая ей выйти из машины.
— Да так… сын из чеболя, человек при деньгах.
— А вы неплохо разбираетесь, — усмехнулся Чон У Гон. — Обдирайте меня вовсю. Денег у меня много.
На его шутку Ын Ха вяло усмехнулась. Его рука, которая только что казалась тёплой, вдруг стала чужой. Подумать только — он собирался водить сюда женщину, с которой пару раз переспал за деньги. А если та возьмёт да прицепится, что тогда? Они поднялись на персональном лифте, и он открылся прямо в гостиную.
И не поймёшь, где тут вообще встать…
Сверкающая мрамором гостиная оказалась не такой огромной, как она ожидала, — хотя места, конечно, хватало. Он нажал кнопку, и зажёгся приглушённый свет.
— Погодите, присядьте пока. Хотя — может, помыться хотите? Я не в том смысле, что что-то затеваю, просто подумал, вам захочется помыться. Ничего делать не буду. Правда не буду.
Он казался чуть более напряжённым, чем обычно. Когда она молча посмотрела на него, он прикрыл рукой рот.
— Правда же… Я сейчас не слишком часто это повторяю?
Слишком рьяное отрицание уже почти сходило за согласие.
— Немножко. А где ванная?
— Вот этой воспользуйтесь.
Вот этой, вон той — ванных тут, похоже, немало. Ын Ха вошла в ту, на которую он указал. Длинная мраморная раковина. Можно было и без тапочек. Пол, застеленный ковром, тянулся ещё долго.
Оставшись одна, она снова вспомнила о том сталкере, о котором на миг забыла.
Тот мужчина был какой-то отталкивающей наружности. Когда составляли фоторобот, ей сказали, что лицо заурядное и поймать будет трудно, но теперь, вспоминая, она снова видела в нём что-то мерзкое. Раскосые глаза, приплюснутый нос, тонкие, кривые губы. Лицо будто бы бессмысленное, без всякого выражения, но взгляд, полный недовольства. Лишь когда это лицо резко придвинулось вплотную, она разглядела, что зрачки его маслянисто блестят от похоти.
— …
Ын Ха крепко сжала край одежды и сглотнула сухим горлом. Хотела снять одежду — и заколебалась.
Это Чон У Гон его ударил? Разбитое от удара лицо было ещё омерзительнее. Между жёлтыми зубами запеклась грязная кровь. Мужчина был невысокий, тощий, щуплый на вид, но она знала: стоит ему навалиться — и не шелохнёшься. В тот миг, когда он бросился, ей показалось, что она вернулась в тот мерзкий момент несколько месяцев назад.
Но тогда она хоть отбивалась и додумалась схватить катавшийся по полу перцовый баллончик, а сейчас, снова увидев мужчину, в голове у неё стало совершенно пусто, и она не могла и шевельнуться. Кроме первого крика, губы точно слиплись, и она попросту оцепенела.
Видно, она пробыла внутри долго — раздался стук в дверь.
— Всё в порядке?
Тихий голос. Ын Ха, несколько раз моргнув, ответила:
— Тут нет зубной щётки…
— Та, что висит, — новая щётка.
— А… спасибо.
Оттого ли, что ванных несколько? Она и не заметила, что и паста была новая. У богатых, видно, расточительство в порядке вещей. Ын Ха, зажав в зубах щётку с выдавленной пастой, рассеянно чистила зубы. Смотрела, как под струёй воды смывается белая пена.
Человек-насекомое. Каждый раз, вспоминая мужчину, она словно чувствовала, как по телу ползёт мерзкое многоногое насекомое. С тех пор прошёл почти год, а ощущение его шарящих рук, прикосновение тёршихся о неё губ вставали перед ней как живые. Тошнит.
— …
Ын Ха подняла голову и посмотрела на закрытую дверь. Чувствовалось, что за дверью стоит Чон У Гон. Его тревога тоже ощущалась почти осязаемо. Зная, что он беспокоится, она всё равно не могла раздеться и помыться. Ей казалось, что те крысиные глаза смотрят на неё, и рука, сжимавшая край свитера, дрожала.
— Ын Ха. Если вам не по себе…
Из-за двери снова послышался учтивый голос.
Ын Ха взялась за ручку и открыла. Стоявший под дверью Чон У Гон, чуть опешив, отступил.
— Я принёс вам переодеться.
— Зайдёте?..
Коротко спросив, Ын Ха тыльной стороной ладони вытерла влажные губы. Чон У Гон удивлённо моргнул. Она прекрасно знала, какой он пошляк, а лицо у него было простодушное. Глядя на его бесхитростный вид, Ын Ха шевельнула губами и сказала:
— Мне страшно… не могу мыться.
— …
Она услышала, как он сглотнул. Подняв взгляд, он на миг отбросил замешательство, и его глаза тут же заскользили по ней, под её одеждой.
— В смысле… что вы хотите сказать?
— Мне страшно… не хочу ни о чём думать.
Когда она сделала шаг и вплотную прижалась к его твёрдой груди, шепнув это ему, притворявшемуся непонимающим, он выронил из рук одежду на пол.
Он большими ладонями обхватил её щёки, наклонился и втянул губами её нижнюю губу. Мягкий, деликатный, будто утешающий поцелуй. Дразнящее, щекочущее ощущение. От одного касания губ низ уже увлажнялся, как и прежде, но Ын Ха не закрыла глаз.
— Раз вы так целуетесь, я лучше к другому пойду…
Ей не нужен был такой ласковый поцелуй. На её слова Чон У Гон, оторвавшись от губ, нахмурился и усмехнулся.
— И чего вы добиваетесь такой провокацией? Несладко потом будет вам же, Ко Ын Ха.
— Я же просто… сказала, что не хочу ни о чём думать.
На слова Ын Ха, уставившейся в пол, Чон У Гон вытер влажные губы и зачесал волосы назад. Его косой взгляд скользнул по её щеке.
— Ну и играет же она человеком… Будто я игрушка, — пробормотал он и снова обхватил ладонью щёку Ын Ха. — Понял, что вы хотите сказать.
От голоса, в котором сквозило густое вожделение, по спине пробежала дрожь. Прижавшись к её белой щеке, он ласково шепнул:
— Всю ночь напролёт сделаю так, чтобы вы только о моём хуе и думали.
* * *
Она впервые узнала, что исступлённое наслаждение сродни боли, а боль нередко оборачивается блаженством.
— Пить хочу…
Во рту было как в пустыне. Стоило ей пробормотать это, как раздалось: «Воды дать?» Голос шёл откуда-то из-под груди. Когда она отчаянно закивала, мужчина, лизнув языком её сосок, тихо засмеялся.
— И рад бы принести, да ты не отпускаешь.
— А-ах…
Он качнулся в ней, будто предлагая взглянуть, как плотно сомкнуто влажное место их соединения. Как он и сказал, при каждом неглубоком движении вошедшего в неё ствола плотно обхватившее его устье лона тянулось следом. Лишь вытекавшая, не выдержав тесноты, любовная влага словно бы свидетельствовала об этих движениях. Он слегка выходил, затем погружался так глубоко, что соприкасались волоски, и двигался вязко, неглубоко.
— А, м-м, не двигайся…
— Раздвиньте-ка пизду. Вытащу.
Враньё… Ын Ха, сглатывая стон — за ночь её обманывали этой ложью уже не раз, — прижалась лбом к его груди. От влаги — его пота ли, своего ли — пахло сладкой кожей. Лицо снова залилось румянцем. За всю ночь этот жар ни разу не угасал.
Память о мерзком, отвратительном сталкере расплылась до того, что её, кажется, уже не удавалось бы и воскресить. Порой она забывала, что случилось прошлым вечером и где вообще находится. Не тряхни она головой, чтобы удержать рассудок, — совсем превратилась бы в блаженную дурочку.
