1 - 7
В первый миг она подумала, не проследил ли он за ней от самой компании, но из открывшейся перед ним двери вышла женщина — судя по всему, его спутница.
— Я… я свяжусь с тобой.
Хан Су торопливо прикрыл лицо и удалился чуть ли не бегом. Выход был как раз со стороны, где стоял Чон У Гон, и то, как он прошмыгнул мимо него, до ужаса напоминало крысу, юркнувшую в свою нору. Чон У Гон, будто ему претило даже задеть его, отступил на шаг — но глаз с Ын Ха не сводил.
Ын Ха тоже смотрела на него, будто пригвождённая. Что он слышал? Как много слышал? Слишком ясно было, как в его глазах выглядела та сцена, где она сгоряча выпросила у Хан Су сумку. По спине пробежал холод, словно её окатили ледяной водой, а щёки жарко пылали.
— Что такое? Оппа 1, ты её знаешь? — спросила молодая женщина, спутница Чон У Гона.
1 Оппа — обращение девушки к старшему парню (брату или близкому мужчине).
Эффектная, фигуристая женщина, которой очень шло каре.
Чон У Гон не ответил, и женщина, смерив Ын Ха странным взглядом, направилась к выходу.
В коридоре, где они остались вдвоём, повисло тяжёлое молчание. Он не проронил ни слова, и Ын Ха сказать было нечего. Стоять так и дальше было нельзя, и она, переставляя одеревеневшие ноги, прошла мимо него.
В тот миг, когда она с ним поравнялась…
— Ко Ын Ха.
Услышав этот холодный, будто невзначай брошенный голос, она подняла голову: он смотрел на неё с таким ледяным лицом, что о него, казалось, можно было порезаться.
— Тот человек женат.
— …
— И отец Ким Чжу Хи из нашего отдела управленческого планирования.
Откуда он знает Хан Су? Они знакомы? Ын Ха растерянно шевельнула губами, не находя слов, и он нахмурился.
— Хотя нет… или вы встречаетесь с ним, прекрасно обо всём зная?
В его карих глазах, когда он это пробормотал, стояли лютое отвращение и презрение.
Ноги подкашивались, внутри творилось неладное. От острого ощущения, будто всё скручивается и вот-вот выплеснется наружу, закружилась голова.
Сказать что-нибудь вроде «это недоразумение» или «вы всё не так поняли» она не могла.
— Это не то дело, в которое вам, Чон У Гон, стоит вмешиваться…
Она выпалила это, сама не понимая, что говорит, и он ошеломлённо посмотрел на неё сверху вниз. Ын Ха, вцепившись в висевшую на плече сумку так, будто это была бог весть какая опора, поспешила прочь.
От взгляда, что колол ей спину, было не вздохнуть.
Этот взгляд — так смотрят на помои — преследовал её, неотступно стоя перед глазами.
* * *
— Говорят, сейчас такое требовать нельзя? А то заявление накатают, — бормотал Хон-кваджан, держа полную до краёв рюмку: видно, совесть всё же покалывала.
— Налить друг другу по рюмочке, чтобы всем было приятно, — это что, повод для заявления? А, Ко-чуим?
«Ну-ка налей, дай выпить рюмочку от нашей красотки Ко-чуим», — он молол то, что впору услышать разве что в рум-салоне 2, и Ын Ха, налившая ему в знак «да заткнись же ты наконец», лишь улыбнулась, не ответив.
2 Рум-салон — дорогой бар-караоке с девушками-хостес, развлекающими гостей.
— Приятно-то должно быть обоим, а приятно одному Хон-кваджану — вот в чём загвоздка, разве нет? — поддела О-тэри, подхватывая ломтик хорошо прожаренного самгёпсаля.
— Да неужели налить рюмку — это так уж неприятно? Рука ведь не отвалится.
— Вот именно, рука не отвалится — так, может, сами себе и нальёте?
Чхве-кваджан сказала это будто в шутку, но в конце проскользнуло раздражение. Хон-кваджан был завсегдатаем, что закатывал скандалы на каждом корпоративе. И сегодня, сделав вид, будто у него дело к Чхве-кваджан, он подсел за стол первой команды, где было побольше женщин, и в конце концов принялся канючить: налейте да пересядьте поближе.
— Да разве же, если сам себе наливаешь, будет какое единение?
Хон-кваджан, видно, смутился, и голос его начал повышаться, а О-тэри сунула бутылку сидевшему рядом савону Ли Чжон Хёну.
— В таком случае позвольте я налью. Моё почтение, Хон-кваджан.
— А? А. А. Ну давай.
Хон-кваджан с побагровевшим лицом поднял рюмку, и Ли Чжон Хён, журча, налил до самых краёв.
— Ох, ну прямо любовь через край.
«Пей быстрее и вырубайся» — намёк был откровенный. Ли Чжон Хён, из так называемой нынешней молодёжи, весь корпоратив просидел, уткнувшись в телефон. Поговаривали, что и его семья живёт неплохо, а те, кто уверен, что в любой момент, стоит захотеть, могут бросить работу, обычно так себя и вели.
— А всё-таки учиться стоит хорошо, что ни говори. В школьные годы я думал, доведётся ли мне за всю жизнь хоть словом перемолвиться с такой женщиной, как Ко-чуим, — а вот, за одним столом сижу.
Отхлебнув из рюмки, Хон-кваджан бросил на Ын Ха откровенно грязный взгляд. К такому Ын Ха была более-менее привычна, но это вовсе не значило, что ей это приятно или что терпеть его легко.
— Да мы и сейчас всего лишь за одним столом сидим, только и всего.
— Почему? Сейчас-то, стоит мне захотеть…
— Захотеть? И что будет, если захотите?
— Да ну… чем я-то плох? У Ко-чуим ведь нет парня?
В его сальном голосе сквозила совершенно искренняя, надменная самоуверенность. Хон-кваджан — тридцативосьмилетний старый холостяк и вечный кваджан — то приставал к Ын Ха, то цеплялся к ней, каждый день по-разному. Сегодня, похоже, тема была — приставать.
— Вы старше Ын Ха больше чем на десять лет, о чём вообще речь? Ын Ха, выпейте залпом вот эту бутылку да проломите ему башку. Наверняка зачтут смягчение за опьянение 3.
3 Смягчение за опьянение (주취 감경) — в корейском праве возможное смягчение наказания, если преступление совершено в состоянии опьянения; предмет частых шуток и споров.
О-тэри, украдкой пододвинув холодную бутылку соджу, шепнула это. Ын Ха тихонько прыснула: «А может, и правда?»
— А, ну да. Чтобы встречаться с Ко-чуим, надо быть как минимум сыном председателя, что ли?
Хотя нет — тема была всё-таки цепляться? Видно, что-то его задело, и Хон-кваджан на этот раз принялся принижать Ын Ха.
— Ко-чуим, конечно, красотка, но не настолько же? Сейчас у кого денег много — те и лицом хороши, и характером. У Ко-чуим всё при ней, вот только больно уж она бережливая, а? А такие, как эти, они между собой по расчёту и женятся. Копни любой клан чеболей — там все сплошь сватья да родня.
Ын Ха, взяв себя в руки, чтобы не выдать застывшего лица, зачем-то перевернула ещё не прожарившееся мясо на жаровне.
— И всё же, было ведь такое, что я и вправду на минутку подумал: а вдруг что и выйдет. Разве нет?
Разговор был всё равно неприятный, но эта тема была всё же чуть удобнее, чем домогательства, и О-тэри подхватила: «Кстати, а он ведь с того раза — с понедельника, что ли, — ни разу к нам на этаж не заглянул?»
— И правда. Я думала, он это из-за наших разговоров, но недавно в холле-то видели его. Глянул мельком, разговаривая по телефону, да и ушёл.
— А не набивает ли себе цену?
— Непохоже было. Скорее ощущение, что ему и правда всё равно.
Ын Ха, вспомнив тот миг, о котором говорила Чхве-кваджан, глотнула пива, чтобы смочить пересохший рот.
— Вот именно… я же говорила, что ничего такого нет.
Вопреки тревоге, что после понедельника — после того, как её с Хан Су застал Чон У Гон, — стрясётся что-нибудь серьёзное, не случилось ровным счётом ничего.
Настолько, что впору было устыдиться: она ведь целую ночь пролежала пластом, изводясь, — а ну как на корпоративной доске раструбят о её безнравственности, поползут слухи или ей и вовсе предложат уволиться по собственному.
Почему всё было тихо, она поняла скоро.
Это было в среду в обед, когда они столкнулись в холле. Чхве-кваджан сказала, что ему как будто всё равно, — но дело было не в этом.
Взгляд, полный отвращения, каким смотрят на грязную личинку. Он избегал её так, словно ему претило даже встретиться с ней глазами. Как всякий, кому попадается на глаза что-то мерзкое. Безмолвный язык тела, кричащий, что иметь с ней дело или связываться ему противно. Тот, в ком одна лишь встреча взглядов рождала странный жар, теперь при виде её холодел, точно человек, у которого из тарелки выполз червяк.
В тот день Ын Ха работала, снова и снова вытирая пот с ладоней. Она даже толком не помнила, как прошёл день.
Отговориться тем, что встретилась с Хан Су по делу, она тоже не могла. За всю жизнь — если не считать того раза, когда пришла просить денег на учёбу, — она ни разу так не делала; и почему её угораздило именно тогда попросить купить сумку, оставалось загадкой.
Наверное, это оттого, что Чон У Гон — человек, осенённый благословением. Предки его хранят и, должно быть, загодя ниспослали ему знак: не связывайся, мол, с какой-то непутёвой девчонкой. Иначе разве могли бы они встретиться именно в тот час в понедельник, в ресторане, ровно в тот самый миг?
— Поговаривают, что у Чон У Гона с Ким Чжу Хи в последнее время какая-то странная атмосфера.
— С Ким Чжу Хи? Ого, неужели Ким Чжу Хи такого уровня?
— У неё отец, говорят, из председательствующих судей? А мать — какая-то знаменитая пианистка, что ли?
— Живут они, похоже, и правда неплохо, но всё же не клан чеболей… Уж лучше наша Ко-чуим, чем Ким Чжу Хи, разве нет? Для начала, красота-то у неё запредельного уровня.
— Он о ней и думать не думает, а мы тут рассуждаем, кто лучше, кто хуже. Что толку? Давайте лучше выпьем.
— Ын Ха, вы из-за этой жарки совсем ничего не едите.
— Да я всё время ем. Ешьте, ешьте, — сказала Ын Ха, подвигая прожаренное мясо поближе к остальным.
О-тэри, глянув на неё, забрала щипцы.
— Какое там едите. Палочки у вас аж блестят. Я пожарю, а вы ешьте, — сказала О-тэри, ловко выкладывая на жаровню новые ломтики.
— А О-тэри, если приглядеться, здорово опекает Ко-чуим, а?
— Кто ж будет опекать мою хубэ 4, если не я? Ын Ха ведь моя хубэ по университету.
4 Сонбэ — старший по учёбе или работе, хубэ — младший; в Корее эти отношения предполагают покровительство старшего и почтение младшего.
О-тэри, которая в университете с ней и не пересекалась, откровенно выказывая, что Ын Ха у неё в любимицах, наваливала перед ней мясо.
— Ешьте побольше, дорогая моя хубэ.
— Ах, всё-таки лучше сонбэ никого нет.
Расплывшись в улыбке, Ын Ха, вместо того чтобы сказать, что ей нехорошо и больше в неё не лезет, через силу съела мясо, что О-тэри положила ей в тарелку.
Ведь не было для неё ничего противнее, чем выказывать слабость из-за какой-то ерунды.
