Контент удален!

— Чон У Гон, а вы это пробовали? — изображая свойскость, окликнула его Чхве-кваджан.

Шла внутренняя дегустация — ради смены упаковки и выпуска новинок в линейке премиального чая. В большом зале на четвёртом этаже собралось несколько отделов: анализировали продукт, обсуждали и передавали выводы в отдел разработки, — и надо же, спустился отдел управленческого планирования.

— Нет, не пробовал. Налейте чашечку.

Чон У Гон непринуждённо взял чашку. Ын Ха украдкой глянула на него, лгущего не моргнув глазом. Ведь вчера, когда после ужина она спросила, не выпьет ли он чашечку, он отмахнулся: надоело. По знаку Чхве-кваджан Ын Ха наскоро заварила чашку и подала.

— И мне налейте. Вкусно ведь, да?

Вмешавшись, Ким Чжу Хи протянула руку.

— Вот, выпейте. А мне налейте ещё одну.

Чон У Гон отдал ей чашку и снова протянул руку. Ын Ха, как автомат, заварила чай, подала и вытерла руку.

— Горячо, пейте осторожно.

Чон У Гон любезно сказал это Ким Чжу Хи. Ын Ха и то было видно, как от одной ласковой фразы лицо Ким Чжу Хи порозовело.

— А вы, У Гон, бросили курить? Не вышли со всеми.

Начиная с буджана, мужчины почти все повалили курить. На вопрос Чхве-кваджан ответила за него Ким Чжу Хи.

— У Гон не курит. Правда же?

— Бросил. Раньше, бывало, курил, когда сильно нервничал. А в последнее время всё спокойно.

Прозвучало так, будто он говорил это нарочно, для чужих ушей. Курящим она видела Чон У Гона лишь однажды. В тот самый день, когда впервые решилась переспать с ним, — у автобусной остановки.

Она не любила курящих мужчин, но Чон У Гон, с сигаретой в темноте под зданием, показался ей опасно чувственным.

— И вот так сразу можно бросить? Видно, немного и курил.

— Да так… когда во рту пусто, можно и другое пососать-погрызть.

Другое. От этих слов, что он лениво произнёс, склонив голову, у Ын Ха вдруг заныли соски.

— А, ха-ха, другое — это, что ли, леденец какой-нибудь? Ух, на секунду подумала, вы что-то пошлое сказали.

Что это, только меня, что ли, бес попутал? Чхве-кваджан, чуть покраснев, обмахивалась рукой.

— И леденец сгодится, и жвачку пожевать можно.

Чон У Гон сказал это невозмутимо, но и это была ложь. То, что он посасывал, как леденец, и мусолил, как жвачку, — это было тело Ын Ха.

Не только соски и клитор, но и уши, шею, поясницу, даже пальцы. Чон У Гон всегда пожирал её так, будто из её тела и правда сочился какой-то сладкий сок.

Они жили вместе уже чуть больше двух недель. Когда ей совсем не хотелось, она запиралась в спальне, но стоило почувствовать, что он бродит за дверью, — и тело её рефлекторно увлажнялось. Как бы она ни устала, она сама собой открывала дверь и впускала его.

Хорошее в жизни с этим мужчиной было то, что отпадала нужда о чём-либо глубоко задумываться. Оказывается, сексом можно снимать стресс.

Каким бы человеком с каким бы прошлым ни был Чон У Гон, пока их тела сплетались, он был просто им. Крепкое тело, красивое лицо и даже его скверные, бог весть где нахватанные постельные манеры — всё это был он.

И сама она тоже была просто женщиной. Не нужно было думать ни о том, что она незаконнорождённая, чьих корней не выяснить, ни о том, что у неё его карта. Стоило раздвинуть ноги, как он велит, и отдаться уплывающему ощущению — и всё становилось безразлично.

Нередко она просыпалась в его постели, а бывало, они занимались этим прямо посреди еды. Как мартышки, они не делали разницы — за столом ли, в постели ли. Вот только вчера вечером Чон У Гон показал ей опустевшую коробку из-под презервативов: «Вроде повсюду запас разложил, а как быстро кончаются». Оно и понятно — за день по нескольку штук завязывали и выбрасывали.

Плохое было в том, что она слишком быстро привыкла.

Стоило посмотреть на его губы, только что обронившие понятную лишь ей похабность, — и низ снова слегка увлажнялся. На работе они почти не встречались взглядами, но иногда, вот так посмотрев, она по привычке ощущала зуд на языке.

Собака Павлова.

Нет, хуже собаки.

Она думала, что привыкнуть — то же, что и пресытиться, но это было полное заблуждение. Словно её тело разрабатывали — оно всё легче возбуждалось, всё легче распалялось. Стоило встретиться с ним взглядом — и она уже знала, что вот-вот произойдёт, какое ощущение накатит, и оттого распалялась ещё сильнее.

— Ай!

На нарочито громкий вскрик она обернулась: Ким Чжу Хи, видно, задела Чон У Гона, и рука у неё была мокрая. Ын Ха терпеть не могла такие мысли, но было даже забавно — так явно та строила глазки.

Тихо цокнув языком, Чон У Гон достал платок и подал. Ким Чжу Хи смущённо улыбнулась: «Я ведь и прошлый ваш платок не вернула». Слова были из тех, что заставляют слушателя гадать, какая же между ними история. Ким Чжу Хи мельком, будто напоказ, взглянула на Ын Ха.

— Тогда я вам была так благодарна. Как раз попала в неловкое положение.

— Пустяки. Ничего особенного.

Чон У Гон держался чинно. Ким Чжу Хи была совсем прозрачной. О чём думает, что держит на уме — всё выдавала до крайности явно. Как героиня сериала, она не умела прятать чувства и, если нравилось, выказывала это открыто и наивно. Может, оттого, что росла всегда любимой.

Ын Ха отвела от них взгляд и повернулась к другим сотрудницам. Забивать себе этим голову — только зря маяться.

— Я постираю и верну.

— Не нужно. Платков мне дарят много. Этот я особо не берегу, так что оставьте себе или выбросьте.

— Ну как же так… Ах да. Я рассказала папе про вас, У Гон, а он говорит, что вы знакомы.

— А. Знаю, конечно.

Слушать не хотелось, а ухо само тянулось.

— Он предлагал как-нибудь вместе поужинать.

— А, поужинать.

— Я сказала, что мы в одной компании, — он, кажется, удивился. Вы ведь любите ккомак ¹? Папа знает хорошее место, где подают ёсуский ккомак.

¹ Ккомак — мелкие съедобные морские моллюски (сердцевидки); ёсуские, из города Ёсу на юге Кореи, считаются лучшими.

— Надо же, всё помнит, — сразу видно бывшего судью да прокурора. Как-нибудь свяжусь с ним.

Двое говорили так естественно, будто в комнате были только они, и О-тэри, потягивая чай, посмотрела на Ын Ха. Ын Ха, сделав вид, что не замечает её взгляда, заправила выбившиеся волосы за ухо.

Ей вспомнился недавний разговор с отцом, Хан Су.

Когда, увидев его пропущенный звонок, она перезвонила, он снял трубку, не дав прозвучать и нескольким гудкам.

— Вы звонили, простите, я рано легла спать и не увидела.

— Ничего. Бывает.

Она примолкла, ожидая, что он скажет, зачем звонил, а он замялся.

— В тот день… мне правда очень жаль.

Ын Ха молча держала телефон и кусала губы. Стоило ему заговорить — и её будто отбросило в тот день, в тот самый миг. Миг, когда она лишь смотрела вслед торопливо убегавшему по сумрачному коридору ресторана Хан Су. Когда ноги оледенели, и она не могла убежать вместе с ним, и стояла под полным презрения взглядом Чон У Гона.

— Тот молодой человек, с которым я тогда столкнулся…

Уловив, как он мнётся с концом фразы, Ын Ха договорила за него: «Да, Чон У Гон».

— Он же младший сын председателя нашей компании. Работает со мной в одной фирме. И он, само собой, знает, кто я. Как вы могли вот так уйти, прекрасно зная, кто он?

— Да ведь если бы ты вдруг не начала клянчить сумку, я бы как-нибудь оправдался, а так…

— Оправдались? Чем?

Прекрасно понимая, о чём он, она всё же, задохнувшись от возмущения, переспросила, и он бесстыдно ответил:

— Ну, сказал бы, к примеру, что у нас консультация. Или что я занимаюсь поддержкой молодёжи…

— Видно, вы потому и не звонили всё это время — виноватой меня выставляли.

Он, похоже, немало над этим думал, и от таких чужеродных слов, как «поддержка молодёжи», Ын Ха невольно горько усмехнулась.

— Да не в том дело… просто вышло неловко. Мы ведь с ним знакомы, да и Чжу Хи он нравится.

— …

Она знала. Ким Чжу Хи прозрачна — по ней всегда всё видно. Она и на пожарной лестнице их вдвоём как-то заставала.