1 - 28
— Вы что, мониторинг вообще не ведёте? Если всё, чем вы заняты, — это иногда что-то запостить да акцию провести, то зачем держать отдельный онлайн-отдел? Не знаете, что у соцсетей теперь охват побольше, чем у телерекламы?
С самого утра начальник команды, чхаджан Хан Су Чхоль, метал громы и молнии. Он и сам только что вышел от буджана, получив взбучку.
Недавно какой-то клиент пожаловался, что нашёл в чае насекомое, а центр по работе с обращениями отреагировал спустя рукава — с этого всё и заварилось, в соцсетях и интернете поднялся немалый шум. Вообще-то первыми под удар должны были попасть производственный отдел, отдел сбыта и отдел по работе с клиентами, но беда не разбирает, на кого свалиться.
— Наш чхаджан-ним, похоже, то ли разводится, то ли нет.
Как только Хан-чхаджан, вдоволь побушевав, вылетел из офиса, Чхве-кваджан зашепталась с О-тэри. Ын Ха, которая пряталась от разноса на офисной кухне, вернулась на место и невольно навострила уши.
— Правда? Так вот он из-за чего такой?
Да, на уровне компании неприятность вышла, но в последнее время подобное случалось сплошь и рядом и через пару дней утихало. Да и мониторингом команды Ын Ха такое всё равно было не предотвратить, так что взвинченность Хан-чхаджана и правда бросалась в глаза.
— Он всю неделю такой. Краем уха слышала, домой не является. Говорят, в двух рубашках по кругу ходит.
— Да с чего вдруг? Они же прямо голубки́! Ещё на прошлой неделе новичок из соседней команды раздавал тток 1 по случаю первого дня рождения ребёнка — так чхаджан несколько штук прихватил, мол, жене отнесу, я сама видела!
1 Тток — традиционные корейские рисовые хлебцы; их принято раздавать коллегам и соседям по праздничным поводам, в том числе на первый день рождения ребёнка (толь).
Чхве-кваджан, покосившись на дверь, снова понизила голос.
— В том-то и дело, что тток тот был не жене.
— Ох… Не похоже, чтобы чхаджан-ним был из таких…
О-тэри задохнулась от изумления; опешила и Ын Ха.
О том, какой Хан Су Чхоль примерный семьянин, знали буквально все — трудно было найти человека, который бы этого не знал. Стоило ему открыть рот — и он принимался нахваливать жену, в молодости работавшую моделью. Даже Ын Ха, простая подчинённая, знала, что жена Хан-чхаджана разводит комнатные цветы и без ума от диетического чая, который выпускает их компания. Весь стол у него был заставлен приторными фотографиями с женой — и вдруг измена?
— А может, это жена загуляла или ещё что стряслось? Я слышала, они никак не могут завести ребёнка, намучились. Наверное, просто повздорили — они же друг в друге души не чают… Он ведь по телефону до сих пор её «малышкой» называет. Я поначалу и вправду думала, у них ребёнок есть! И чтоб такой человек — да изменял…
— Ай, О-тэри, наивная ты. Не знаешь, что такие-то как раз самые опасные? Вот слушай: обычно он домой на метро ездит, а с прошлого месяца стал доходить пешком вон до того книжного и садиться там в какую-то машину.
Перед книжным. Ын Ха сглотнула кофе.
— Ой, серьёзно?
— За рулём сидела полненькая аджумма 2, так что про измену поначалу и не подумали, а оно… вот оно как.
2 Аджумма — обращение к замужней или немолодой женщине, «тётушка».
— Да ну, быть не может. Ого, правда? Прямо как говорят: живёшь хоть с Ким Тэ-Х 3, а изменяешь с Чон Вон-Х? А вы-то, кваджан-ним, откуда так хорошо всё знаете?
3 Ким Тэ-Х(и) — знаменитая актриса, эталон красоты; Чон Вон-Х(жу) — пожилая характерная актриса. Отсылка к расхожей шутке: мол, даже женатый на первой красавице всё равно способен изменить. Имена в оригинале «зацензурены».
— Да так, то тут, то там слышала, — цокнула языком Чхве-кваджан и осеклась, заметив Ын Ха.
— А, Ко-чуим, там тебе что-то приносили.
— Мне?
Ын Ха озадаченно села за стол: что там могло прийти, она ведь ничего не заказывала. Перед клавиатурой лежал конверт с бумагами, и первым делом она ощутила, какой он лёгкий. Может, что-то по маме? — она проверила отправителя, но написанный от руки обратный адрес был незнакомым. Не задумываясь, Ын Ха надорвала конверт и заморгала, когда изнутри что-то выскользнуло и упало на стол.
— …
Две фотографии.
Ын Ха замерла с конвертом в руках.
— Ын Ха, тот вчерашний документ на согласование вы куда положили?
— Он, а… куда же я его. Секунду.
Она торопливо прикрыла фотографии конвертом и засуетилась, но О-тэри, махнув рукой из-за перегородки, бросила: «А, нашла. Извините».
— …
Ын Ха огляделась, сгребла фотографии, снова сунула их в конверт, сложила и запихнула поглубже в сумку. Сердце тревожно колотилось, руки мелко дрожали.
На одном снимке, что она успела разглядеть, была она сама, входящая в дом, на другом — Чон У Гон.
Ын Ха всё сжимала сумку и сглатывала слюну, а когда на негромкий стук подняла голову, увидела на лежащем на столе телефоне сообщение. С противоположного места на неё украдкой поглядывала Чхве-кваджан.
Бойкое сообщение с милым стикером.
«Ын Ха, Ын Ха, ты сегодня вечером свободна?»
«Если ничего не намечается — сходим втроём с О-тэри на копчхан?»
Это была Чхве-кваджан.
* * *
Копчхан-закусочная, куда они втроём иногда заглядывали по пути домой, как всегда, была битком набита людьми. Чхве-кваджан отыскала место у стены, где было потише, и села.
И непременно в пятницу вечером. То, ради чего она созвала О-тэри и Ын Ха, было ясно.
— На самом деле… вчера мне позвонила жена Хан-чхаджана.
— Ох… Вам?
О-тэри, перекатывавшая на решётке подрумянившийся копчхан, округлила глаза. Ын Ха, которая с одуревшей от полученных фотографий головой так и не придумала отговорку и потому увязалась за ними, тоже удивлённо посмотрела на неё, отвлёкшись от жарки. Чхве-кваджан глубоко вздохнула и покивала.
— В слёзы прямо. Спросила, нормально ли чхаджан-ним ходит на работу.
— А откуда у неё ваш номер?
— Да меня же когда-то через чхаджана знакомили. С фотографом, что работал вместе с его женой.
— А-а… И она до сих пор хранила ваш номер? Это когда было? Не в прошлом ли году?
— Понимаешь, за Хан-чхаджаном вообще-то водилась склонность погуливать, вот она меня когда-то и заподозрила. А то знакомство он и устроил-то из одного: пристроить бы куда-нибудь старую деву, — добавила Чхве-кваджан, обмакивая прожаренный копчхан в кунжутный соус.
— У Хан-чхаджана вообще-то был грешок погуливать? Ого, вот это да…
— Ну да… Стоит ли только про такое болтать.
Чхве-кваджан явно собиралась всё рассказать, но всё же тянула.
— Да что там?
— То, что сегодня скажу, — держать в строжайшем секрете. Поняли?
— Ясное дело. Кому мы такое разболтаем?
О-тэри спросила — мол, правда же? — и Ын Ха тоже покивала. Во всей компании близких настолько, чтобы делиться подобным, у Ын Ха были только эти двое. Мельком всплыло и лицо Чон У Гона, но с Чон У Гоном она таких разговоров явно не вела.
Чхве-кваджан нарочно склонилась поближе и тихо проговорила:
— Его и на работе один раз застукали. С чуим Ким Хи Ён.
— Кхе, с кем?
— Хи… с Хи Ён?
Ким Хи Ён пришла в компанию в один год с Ын Ха и три месяца назад, выйдя замуж, уволилась. Она сидела как раз на том месте, где теперь младший, Ли Чжон Хён…
— Правда? Да ну? Ух, аж мурашки.
— Кхе, кхе.
Ын Ха поперхнулась водой и закашлялась, и О-тэри, поглаживая её по спине, спросила:
— Когда? Погодите, это что, в начале прошлого года?
— О-тэри, ты знала?
— Ох, так это правда. Слушайте, они же тогда в один и тот же день отпуск взяли. Ким-чуим вроде с подругами в Гонконг собиралась, а чхаджан — у него мать при смерти, что ли. И человек, у которого мать при смерти, уходя с работы, напевал себе под нос. Я ещё подумала: странно.
Ын Ха тоже вспомнила. Хи Ён тогда казалась взбудораженной, и Ын Ха решила: «Просто едет развлечься»; но все ведь так — под тем или иным предлогом отправляются отдыхать, вот она и не придала значения.
— Чхаджан с женой встречались двенадцать лет. И пять лет в браке. Она думала, что при всех его историях с женщинами всё вытерпит, потому что любит, — а тут увидела ту, с которой он загулял, и всё внутри онемело.
Чхве-кваджан горько усмехнулась и выпила. Ын Ха тоже осушила свой стакан и наполнила её стакан.
— Говорит, он предложил всё ей отдать и развестись.
— Да с какой стати чхаджан всё ей отдаёт? Его самого по миру пустить надо!
— Да нет, это Хан-чхаджан сказал, что всё отдаст и разведётся. А та разлучница — владелица здания в Каннаме 4.
4 Каннам — престижный и дорогой район на юге Сеула; «владелец здания в Каннаме» — символ большого богатства.
— Ничего себе.
— Этот кобелина, что вечно пялился на женские фигуры и мордашки, вдруг вздумал жить с богатой бабой, страшной, как старуха, — и жену даже злость не взяла, просто жалко его стало.
— Жалко?
— В прошлом году он на бирже спустил целое состояние, и с тех пор в доме туго было. Долги гасил: машину продал, часы продал — а теперь, гордость растеряв, с такой вот путается.
— Хм…
О-тэри невесело усмехнулась и, с непонятным, сложным выражением, замолчала. Ын Ха тоже, ощутив во рту горечь, снова наполнила свой опустевший стакан.
Смотреть, как разбивается вдребезги пара, что сложилась из пылкой, как огонь, любви, отчего-то холодило душу и наводило тоску. Особенно оттого, что причина, по которой не удаётся сохранить ни клочка верности любимому человеку, — не другая любовь, а деньги.
Что брак — не финал жизни, знали все, но горечи было не унять.
Раз уж разговор пошёл такой, посиделки заметно затянулись. От жены Хан-чхаджана, что провисела на телефоне четыре часа, до бывшего парня О-тэри, который ей изменял, — на троих они заказали две бутылки соджу и три пива.
