1 - 46
Не то чтобы он набивал себе цену, но можно же хоть разок подыграть и улыбнуться. Да и кто вообще ей это купил — уж не Ким Хан Су ли, — поднялась бессмысленная ревность.
— Отвергли то, что вам куплено, тащились в такую даль — и что за диковину напялили? Десять лет назад покупали? Будто у мамы отобрали.
Когда он нарочно сказал гадость, она округлила глаза и посмотрела на него.
— Это мама, когда я устроилась на работу, расщедрилась и купила в универмаге, — обиженно пробормотала Ко Ын Ха.
А потом угрюмо замолчала, и У Гон, разом смешавшись, повинился:
— Да нет, красивое.
— …
— Это я от ревности прицепился. На самом деле подумал, что красиво… Просто сейчас технологии шагнули, и недорогая одежда вся хорошего качества, нет, я не к тому, что это дешёвка.
Пока он молол что попало — про текстильную промышленность и прочее, — и, как придурок, запнулся языком, залепетал, Ко Ын Ха, усмехнувшись, прошла мимо. Мол, до чего мил. А потом как ни в чём не бывало, даже напевая, доукладывала вещи. Только тогда он понял, что над ним подшутили.
— Ха…
Не в меру коварная женщина. Вертит человеком туда-сюда, а его, хоть им и вертят, не злость берёт — «ей нравятся такие проделки», — и он лишь умилялся, невольно расплываясь в улыбке. Он поплёлся за ней, снова уходившей в комнату.
— Про маму — это правда?
— Да. По нашим меркам дорогое, но раз устроилась на хорошую работу, надо, мол, соответствовать. Зачем мне такое врать, — сказала Ко Ын Ха, доставая с полки несколько книг.
У Гон, глядя, как покачивается её кое-как собранный пучок, заметил, что шея сзади будто голая, и легко повязал ей серый шарф, что держал в руках.
До того, как они сошлись вот так, он вечно хотел снять всё, что было у Ко Ын Ха на шее. Наденет она что-нибудь с чуть высоким воротом — так и тянуло расстегнуть пуговицу; спадут длинные волосы — хотелось сгрести их, обнажив белую шею.
А в последнее время всё чаще хотелось надеть ей на шею ожерелье или обмотать шарфом.
От внезапно повязанного шарфа она моргнула. Опять снимет, — подумал он, глядя, но она, повертев шарф в пальцах, спросила:
— Чон У Гон, а каким парфюмом вы пользуетесь?..
— А что?
— Да так, приятный вроде.
— Не скажу.
Когда У Гон отрезал, Ко Ын Ха бросила: «И чего вы мелочитесь», — но говорить он не хотел. Видно, задумала подарить его «тому, с кем встретится после Чон У Гона», — ну уж нет. Вместо названия парфюма так и подмывало сообщить ей, что никакого «следующего» у неё всё равно не будет.
— Надо снова заглянуть в агентство. Приходил ли вообще хоть кто-то смотреть.
Что-то квартира не спешит сдаваться. На её бормотание У Гон, вздрогнув, усмехнулся.
Раз он её и не выставлял, то и сдаться она не могла. Ей он сказал, что выставит квартиру, но на деле тогда лишь заглянул в агентство, разузнал цены по округе и вернулся. Сдастся квартира — она подыщет новую и съедет из его дома; кому охота её выставлять? У Гон непринуждённо сказал:
— Только выставили — и уже сдаться должна?
— Но всё равно ведь никто даже смотреть не приходит.
— Думаете, так сразу и сдастся? Я же сказал, что съезжаете потому, что тут ошивается всякий странный тип.
— Вы так сказали?
Ко Ын Ха обернулась и округлила глаза.
— Да. Спросили, чего так спешно съезжаете. Врать же не мог.
Когда он соврал не моргнув глазом, Ко Ын Ха тихо вздохнула и кивнула.
— И то верно. Разве что кто согласится въехать, зная про это.
Вместо того чтобы возмутиться — зачем, мол, ты такое сказал, — она легко смирилась. Это было одно из того, что У Гон находил в Ко Ын Ха странным. Живёт, вытворяя не слишком-то достойные вещи — содержанка ли, любовница, — а в каких-то мелочах цепляется за мораль и честность. Никакой в человеке последовательности, ну как её разгадать.
— Всё собрали? Поехали. Копчхан по дороге поедим? В то место, куда в прошлый раз хотели, да не вышло.
Ко Ын Ха, будто он до ужаса надоедлив, нахмурилась, потянула чемодан и вышла первой.
Раз она не сказала «нет», он, обрадовавшись — наконец-то, — усадил её в машину и повёз в известную копчхан-закусочную в получасе езды. Там были кабинки, так что о чужих взглядах можно было не думать, и, хоть она и делала вид, что не в охоту, ела всё, что он выкладывал на тарелку, — так что он решил, что всё нормально. А оказалось, нет?
Если вот так всё перебрать, зацепок набиралось немало.
— Малой, отец, говорят, тоже сегодня будет, — сказал президент DS Food, второй по старшинству брат У Гона, Чон У Хёк, вешая трубку.
— Ой, аджосси тоже придёт? Сто лет его не видела. Здоров ли он?
Син Чон А приветливо вклинилась в разговор. Годится ему во внучки, а хоть бы что — исправно зовёт «аджосси».
Младшая, обожаемая дочь президента «Самён Кемикал» и школьная — с начальной по старшую — одноклассница У Гона, она заглянула по делам, но отчего-то не уехала, а назначила ужин со вторым братом, Чон У Хёком. Пусть себе, а У Гон собирался поскорее уйти с работы и выяснить, отчего это Ко Ын Ха всё цепенеет и почему, весело смеясь, вдруг запинается, — но, услышав, что придёт отец, цокнул языком и сказал:
— Вечно он до того здоров, что просто беда.
— Нет, ты глянь, что городит этот сукин сын, Чон А. Отцу за восемьдесят, силы, говорит, уже не те, — а сын: до того здоров, что беда. Откуда только такое зловредное чудо взялось?
— Так ведь правду говорит. Это раньше он был уж чересчур здоров.
Отцу далеко за восемьдесят, а он и в прошлом месяце сводил всё руководство на вершину Халласана 1. Пусть горы там и не крутые, но, боже, в его-то годы.
1 Халласан — потухший вулкан на острове Чеджу, высочайшая гора Южной Кореи.
Вернувшись, он, правда, несколько дней постанывал — то голени болят, то суставы ломит, — но по-прежнему был невероятно крепок. Син Чон А, изображая свойскость, хлопнула У Гона по спине:
— У Гон иногда вот так гадко говорит. А на самом деле добрый.
— Плохо ты знаешь нашего малого. Не такой он.
— Почему же. У Гон такой ласковый. В школе все девчонки по нему сохли. Только вот к девушкам он совсем равнодушен был…
Син Чон А описывала У Гона как особенного, не такого, как другие, мальчика, но это было неправдой. Как это — к девушкам равнодушен?
Как и все прочие парни, У Гон тоже всегда больше всего интересовался женщинами.
И сейчас.
У Гон почувствовал Ко Ын Ха с той секунды, как она вышла из лифта. Стоит этой женщине появиться — и сам воздух становится другим. Густые длинные волосы были собраны и переброшены на одно плечо. Он смотрел, и лишь пройдя порядочно, она заметила его.
Чёрные-чёрные зрачки. Круглые глаза, в которых ничего не отражалось, были то ли наивны, то ли вобрали в себя всё коварство мира, — многолики.
В тот миг, как он посмотрел ей в глаза, окружающий шум пропал, и мир завертелся медленно. Всё вокруг, кроме неё, будто выцвело и потеряло весомость. Как всегда, как обычно.
— …
Встретившийся с ним её взгляд быстро соскользнул. Чёрные зрачки равнодушно скользнули мимо него, отметили Син Чон А, а затем Чон У Хёка. Поправив ремень сумки на плече, она, как и все, склонила перед Чон У Хёком голову и вышла из здания.
— Ты отцу сказал, что я приду?
— Он же из-за тебя и едет. Говорят, ты совсем глаз не кажешь? Приедет сам — а то, мол, забудет, как младшенький выглядит.
На эти вбивающие точку слова Чон У Хёка У Гон, нахмурившись, усмехнулся. Он и так знал, но, желая поплестись хвостиком за Ко Ын Ха, всё же разок спросил.
«Сегодня семейный сбор, поужинать вместе, похоже, не выйдет. Но я приеду пораньше — посмотрим вечером вместе фильм? Вышла та новинка, что вы хотели глянуть».
Отправив сообщение, он думал, увидит ли его вообще Ко Ын Ха, и как раз проверял прежние, оставленные без ответа жалкие сообщения, когда тут же пришёл ответ.
«У меня месячные. Можете не спешить».
Месячные?
Он и так гадал: говорят, это бывает раз в месяц, — а у неё-то когда?
А, так вот отчего она такая взвинченная — эти дни? С этой мыслью многое стало понятно. Сёстры ведь тоже перед месячными раздражались и злились сильнее, чем во время.
