Контент удален!

— Ха, твою мать, чего так стоим. Езжай по полосе для автобусов.

— Ещё рано, если сейчас туда съехать…

— Езжай, сволочь, кому говорят. Опоздаем в аэропорт — сам отвечать будешь?

У Тхэ Гона была назначена долгая заграничная поездка, и он раздражённо подгонял сидевшего за рулём сотрудника. Скоростная трасса стояла, до времени, когда автобусная полоса открывается для всех, было ещё далеко, но сотрудник смекнул и перестроился.

Машина наконец пошла быстрее, и довольный Тхэ Гон снова уставился в планшет. Он вылетал, чтобы уладить американский график Ын Сона и присутствовать на кинофестивале, а после — Англия, потом Китай.

Всё это был график Ын Сона. Одних зарубежных дел выше головы — не надо было брать отечественный фильм.

Чем дольше он думал, тем сильнее злился, и Тхэ Гон погасил планшет. Потом ему вдруг стало любопытно, как обстоят дела у актёров агентства, и он спросил:

— Начальник Хон. Сколько осталось по контракту у Ян Хи Рён?

— Около года.

— Года? В неё столько вложено, а она ни одной роли толком не вытянула — чем она вообще занималась?

Брови Тхэ Гона сошлись. Шаткое положение молодой актрисы, у которой контракт истекал через год, его совершенно не устраивало.

— Мы подали заявку на прослушивание в фильм режиссёра Сина. Но там ограничение по возрасту, и Хи Рён, кажется, колеблется.

— Да твою мать, кто она такая, чтобы перебирать. Тут и хватаясь за всё подряд ещё неизвестно, отобьёшь ли вложенное. Скажи, чтобы шла безоговорочно.

— Да, господин президент.

— И свяжись на днях с начальником Паком из чхондамдонского «Милка», пусть подберёт приличного спонсора. Там полно богатых пустоголовых простофиль, помешанных на женщинах.

Тхэ Гон сказал это, и начальник Хон посмотрел на него в зеркало заднего вида. Чхондамдонский «Милк» был нелегальным заведением, работавшим на публику из верхов, а начальник Пак заведовал, как это называлось, подбором «кадров».

Тхэ Гон нахмурился — чего уставился? — и вспылил:

— С девчонкой поговори по-хорошему. Выдай аванс и запускай. Ей ведь тоже деньги нужны.

— А… да, господин президент.

— За год вытащи вложенное десятикратно. Я ясно сказал.

Тхэ Гон оборвал разговор, будто не желая тянуть, и на минуту задумался. Потом пнул ногой спинку переднего сиденья. Другой начальник, сидевший впереди, тут же обернулся:

— Да, господин президент.

— На площадке у Ын Сона есть юный актёр. Хан Пёль. Найми человека, пусть его пробьют.

— Нанять человека?

— «Чанрок» не идёт навстречу, значит, нанимай. Так и будешь довольствоваться тем, что тебе в рот кладут? Не болтай, делай что велено.

— Да, господин президент.

Тхэ Гон, всё так же с перекошенным лицом, снова уставился в планшет.

Like a Star

После того как признание прозвучало, Ён Джу говорила больше обычного, громко смеялась и провела с Хэ Ён весь вечер.

Выйдя из шашлычной, они постояли друг напротив друга. Хэ Ён спросила, не пойти ли ещё куда-нибудь, не хочется ли чего-то особенного, но добавила, что, если Ён Джу устала, можно отложить и на следующий раз.

На вопросы Хэ Ён Ён Джу помахала рукой — давай в следующий раз. Хэ Ён, собиравшаяся ещё заехать в офис, ждала трезвого водителя, а Ён Джу села в автобус до дома.

Ей повезло сесть, и Ён Джу вставила наушники. Она включила популярную айдол-песню, прислонилась головой к стеклу и слегка постукивала пальцами в ритм.

Когда проезжали то место, где по дороге в шашлычную они видели щит с Ын Соном, она тихонько закрыла глаза. Она вслушивалась в гулкую песню в наушниках, а потом вспомнила, как когда-то Хан Пёль сказал, что ему нравится эта песня, и улыбнулась одними уголками губ.

Люди много раз входили и выходили, и наконец автобус доехал до остановки у дома. Ён Джу зашагала широко, зашла в ближайший круглосуточный и купила две банки пива.

Она убрала их в сумку и пошла дальше. Она прибавила шаг под быстрый ритм. По дороге домой Ён Джу свернула на развилке и направилась в парк.

Час, когда в парке много людей, уже прошёл, и здесь было пусто. От входа тянулась аллея высаженных ровными рядами дубов, и Ён Джу бодро шла по деревянному настилу.

Жёлтый свет фонарей добавлял очарования осенней ночи, и вскоре открылось просторное, ничем не огороженное пространство. Вдоль дорожки тянулись пустые скамейки, но Ён Джу шла дальше и остановилась только у скамьи в самом дальнем углу. Сюда никто не заходил, если не идти нарочно, и эта скамейка была местом, куда Ён Джу иногда приходила привести мысли в порядок.

Она вынула наушники. Шумная, оглушительная песня, слов которой было толком не разобрать, стихла, и в ушах словно заложило.

Фу. Она поставила сумку на стоящую особняком скамейку, тяжело села, перевела дух и посмотрела вокруг. Отсюда казалось, что глубокая осень уже вошла в самую силу. Мелкие хризантемы, астры, пуансеттии и прочие осенние цветы красовались пёстрым нарядом, и смотреть на них было приятно.

Она бессмысленно смотрела на цветы, потом достала из сумки пиво. Она потянула колечко, раздался привычный звук выходящего газа, и Ён Джу выпила залпом.

Она пила не отрываясь, пока не перехватило дыхание. Кончики пальцев мёрзли от холодной банки, но внутри всё горело, и она сжимала её только крепче.

— Фу-у…

Ён Джу с трудом оторвалась от банки и длинно выдохнула. Она медленно вытерла тыльной стороной ладони каплю на нижней губе и тихонько закрыла глаза.

Чтобы дойти сюда, ей пришлось приложить немало сил, то и дело унимая подступавшее. Она смеялась как никогда, боясь выглядеть жалкой перед Хэ Ён, а в автобусе, боясь сломаться среди незнакомых людей, утопила мысли в громкой песне.

Здесь можно. Здесь никого нет.

— С ума сойти…

Одна вырвавшаяся фраза словно оборвала мысль, которую она едва удерживала. С наполовину пустой банкой в руке, укрывшись в чёрном пейзаже, где погас даже закат, она задышала сбивчиво.

Вырвался тяжёлый стон, будто у человека, увидевшего что-то невыносимое. Обида, наглухо перекрывшая горло, всё росла и, казалось, вот-вот оборвёт её жалкое дыхание.

В глазах, куда поднялась тоска, собрался жар. Нельзя. Нельзя. Ён Джу, не в силах ни открыть, ни закрыть глаза, изо всех сил боролась с влагой на ресницах.

Ты же решила не плакать. Ты же так решила.

— С ума сойти, с ума сойти…

С некоторых пор ей не хотелось показывать слёзы. Живя матерью ребёнка, она понимала: если плакать всякий раз, когда хочется, не прожить и дня как следует. Печаль приходила не в мучительной форме, а исподтишка, будто нанося встречный удар, и никакая подготовка не помогала.

Поэтому правильнее было жить, забыв о слезах. Достаточно было каждый раз крепко закусывать губу и терпеть. Ради моего ребёнка, ради жизни, которую я выбрала, мне нужно быть сильнее, — с этой верой она и жила.

Но сегодня — как быть?

Как проглотить эту печаль, эту муку?

— А…

Скатилась одна слеза. Тёплая влага расплылась на тыльной стороне ладони, и это было как выстрел стартового пистолета. Слёзы, которые она копила и копила, потекли одна за другой, будто нашли себе русло, а Ён Джу стиснула зубы и крепко зажмурилась.

Чёрное будущее было беспросветным, и время снова и снова уходило назад. Одно за другим всплывали события, которые, сколько ни перебирай, никто не оценит.

Когда ты снимался в многомиллиардной рекламе, мой ребёнок впервые перевернулся на живот…

Когда на пышной вечеринке все звали тебя по имени, мой ребёнок сделал первый шаг.

— А-а…

Лицо начало расклеиваться. Ён Джу не знала, куда деваться от разросшегося холодного, стылого чувства, и сжалась.

Когда тебя утвердили на главную роль в известном фильме, мой ребёнок звал маму, коверкая слова, и от первого в жизни мороженого расплылся в улыбке.

Когда ты сиял среди букетов, которых не обхватить руками, я накрывала для сына праздничный стол и всякий раз оставляла снимок на полароиде.

Когда он пошёл в детский сад, когда впервые приколол мне гвоздику.

Когда принёс редечное кимчхи, которое сам солил в саду. Когда мой ребёнок в добоке для тхэквондо казался мне таким внушительным.

Когда он попал в серьёзную аварию, когда пришлось на год отложить школу.

— А-а… а…

Для других, наверное, мелочи, а для меня — как будто мир переворачивался; такие дни, такое время.

Каждое утро я искала твоё имя в новостях, и мысленных разговоров с тобой становилось всё больше: «Здравствуй, вчера Хан Пёль впервые попробовал кимчхи».

«Здравствуй, сегодня у Хан Пёля праздник в саду». «Здравствуй, вчера Хан Пёлю сделали завивку, он такой смешной и милый».

Ты не представляешь, какой он чудесный. Мне так горько, что я не могу показать его тебе.

— А-а-а… а-а… ы-ы-ых…

В конце концов вырвался горький, жгучий плач. Слёзы, которые долгие годы не могли вытечь наружу и копились внутри, потекли беспощадно, как в сезон дождей. Они были такими горячими, словно кипяток, готовый обжечь сами глаза.

…Когда я снова тебя встретила, мне хотелось убежать.

Прежде всего я боялась, что я нынешняя, забывшая за ребёнком и романтику, и всякие чувства, вдребезги разобью ту хрупкую и нежную меня, что осталась в твоей памяти.

Потом я боялась, какой маленькой я покажусь рядом с тобой, который всё выше ставит вехи, — я, до предела пропитанная жизнью.

Но, странное дело…

рядом с тобой я становилась двадцатитрёхлетней. Не матерью с твёрдой мозолью на сердце, а той юной собой двадцати трёх лет, с сердцем без единой зазубрины, светлым, как пудра, и нежным, как мех.

Сердце, которое я считала мёртвым, забилось. По щекам разлился румянец.

Я знала, что так нельзя, — но мне казалось, будто я снова встретила ту себя, о которой забыла, будто я нашла себя…

и я стала жадничать: ещё один день, ещё один день.

— Ы-ых… ых… ы-ы-ых…

Было тут и скрытое желание награды: ведь и я причастна к твоему ошеломительному успеху. Была и тихая обида: на некоторых ступенях той бесконечной лестницы, по которой ты поднялся на вершину, осталась и моя кровь, и мой пот, и мои слёзы.

Я оправдывала себя: всё это стало возможным лишь потому, что я отпустила тебя всей душой, — значит, хоть немного этого времени принадлежит мне по праву.

Каким же низким и жестоким эгоизмом это было!..

— А-а-а… а-а… ы-ых…

Слёз было столько, что вытирать их не имело смысла, и она оставила всё как есть.

Будущее пугало ничуть не меньше прежнего, и я не могла предугадать ни единого шага наперёд, но завтрашняя я ничем не буду отличаться от сегодняшней — и снова стану кружить рядом с тобой.

Быть может, я истерзаю и тебя, и нас обоих, превращу всё в руины, но сейчас остановиться я не в силах.

Она долго плакала в голос, содрогаясь всем телом.

Потому что мне тоже хотелось быть любимой. И любить — тоже хотелось мне.