— Но я умею ловко полоть грядки, а уж по деревьям лазать в нашей деревне мне равных нет!

— Ха-ха, какая молодец.

— И не говорите, очень полезные умения! Мама всегда твердила, что это куда лучше, чем знать всякие бесполезные названия цветочков да травинок. Говорила, они хоть с голоду умереть не дадут.

Тхэ Джу, только что горделиво выпятившая грудь, вдруг сникла и опустила глаза.

— Все говорят, что полевые цветы никому не интересны и пользы от них никакой, но ведь у каждого цветочка есть имя, и у каждого своё предназначение. Сколько трав помогают, когда болеешь! И съедобных много. Да и просто они красивые.

Ю стало не по себе от угасшего голоса Тхэ Джу.

Конечно, девочка не по доброй воле оказалась в доме кисэн. Истории о том, как из-за беспросветной нищеты родители, забыв о совести и родственных узах, продают собственных детей, давно перестали быть редкостью.

— Названия цветов и трав, говоришь. А ведь и правда, у каждой травинки должно быть имя, а я об этом никогда и не задумывался.

Тхэ Джу слабо улыбнулась и тихо пробормотала:

— Все так говорят.

— Зато твоё имя очень красивое.

— А?

Услышав упоминание своего имени, Тхэ Джу съёжилась. Её сердце тревожно забилось.

— Какое же оно красивое...

Подумав, что Тхэ Джу просто стесняется, Ю мягко улыбнулся, и в уголках его глаз собрались морщинки. Но девочка низко опустила голову, боясь даже встретиться с ним взглядом.

На самом деле «Тхэ Джу» — это название духа маленькой девочки, умершей от оспы. Говорили, что такой дух может вселиться в шаманку и стать «духом-прорицателем» (Мёндогви), предсказывающим судьбу и приносящим удачу или несчастье.

Когда Тхэ Джу было три или четыре года, в соседней богатой семье от оспы умерла дочь. Родители, не желая, чтобы их ребёнок стал духом Мёндогви, обратились за помощью к шаманке. По её совету они выкупили настоящее имя у девочки, родившейся с их дочерью в один день и час, чтобы отдать его покойной. А самой малышке строго-настрого запретили называться прежним именем. За это её матери заплатили щедрую сумму.

«Проживёшь и без имени, подумаешь. Новое придумаем, делов-то. У меня вон в детстве тоже имени не было. Только когда кисэн стала, получила имя Джа Хон, а так все звали меня Го Ма, раз уж я была наложницей твоего отца. Имя — это пустяк».

Мать, Го Ма, так и не дала дочери нового имени. Долгое время Тхэ Джу оставалась просто безымянной девочкой, известной лишь как дочь Го Ма.

Когда она уже и сама забыла то имя, которое продали за деньги, люди один за другим начали звать её Тхэ Джу. И мать тоже стала звать её так.

«Смотрите, Тхэ Джу идёт! Дух идёт!»

«Это же Тхэ Джу! Злой дух, умерший от голода!»

«Кыш, уходи, нечистая сила!»

«Прицепится этот дух Тхэ Джу — жди беды!»

В детстве деревенские дети дразнили её духом и избегали, называя голодным призраком. Но она не сдавалась и жила стойко. Не желая умереть с голоду, как дух, в честь которого её назвали, она работала не покладая рук. Своими маленькими руками вскапывала каменистую землю за лачугой, сеяла ячмень и зелень. Собирала и ела дикие травы и цветы, росшие в горах и у ручьёв.

Она боялась, что младшие братья и сёстры умрут с голоду, поэтому из кожи вон лезла, лишь бы их прокормить.

И вдруг Ю сказал, что её имя красивое. В этот момент из самых тёмных и бездонных глубин её израненной души поднялось что-то горячее и горькое.

Почувствовав, как защипало в носу, она в растерянности крепко закусила губу, но тут снова раздался голос Ю:

— Мне нравится имя Тхэ Джу, потому что у него прекрасный смысл. Уверен, оно означает то же самое, что и «мохэ».

Услышав неожиданное слово, Тхэ Джу вскинула голову. Её глаза подозрительно блестели, но она лишь захлопала длинными ресницами и переспросила:

— Мохэ?..

Даже в темноте она была так прекрасна, что Ю с улыбкой кивнул.

— Да. Разве «мохэ» — это не солнечный луч, озаряющий угол? Если твоё имя пишется иероглифами Тхэ (兌 — сиять) и Джу (周 — вокруг), то это и есть «мохэ».

Тхэ Джу была ошеломлена; она никогда не задумывалась о таком значении. Но вскоре её сердце наполнилось светом, теплом и радостью, словно она впустила в грудь само солнце.

— Ты так часто и радостно улыбаешься именно потому, что твоё имя несёт в себе такой прекрасный смысл.

— Верно. Моё имя и вправду очень красивое. Правда же, спаситель?

Широкая, лучезарная улыбка озарила лицо Тхэ Джу, и, глядя на неё, Ю улыбнулся ещё теплее.

— Кстати, вспомнил: около лагеря на границе, где я служил, каждую весну, ещё до того как сходил снег, распускались жёлтые цветы. Глядя на них, я понимал, что скоро придёт весна, но ни разу не поинтересовался их названием. Может, ты знаешь?

— На коротких стебельках и растут группками прямо на снегу?

— Точно.

Услышав подтверждение, Тхэ Джу просияла, и её лицо стало таким же светлым, как те жёлтые цветы.

— Скорее всего, это подснежник горицвет.

— Подснежник горицвет?

— Да, обычно его называют «боксучхо». Но у нас в Гвегоке, когда он пробивается сквозь снег, вокруг цветка образуется круглая проталинка, поэтому его чаще зовут «растопи-снег» или «цветок в ледяной щели».

— Значит, у него есть и другие названия?

Тхэ Джу энергично закивала.

— Жёлтый цветок похож на золотую чашу, поэтому его ещё называют золотой чашей, а так как цветёт он под Новый год по лунному календарю — зовут цветком первого дня. Или снежным лотосом, потому что в снегу он выглядит точь-в-точь как лотос. Когда я вижу эти жёлтые цветы, я так радуюсь! Ведь это значит, что скоро весна, и тогда горы и поля покроются ковром из цветов!

С воодушевлением рассказывая об этом, Тхэ Джу вдруг встретилась с пристальным взглядом Ю и густо покраснела.

— Спаситель... я слишком расшумелась, да?

— Тхэ Джу.

— Всё, я ложусь спать. Рот на замок.

Смутившись, она притянула к себе подушку и крепко обняла её. Но Ю неожиданно задал новый вопрос:

— И какие же цветы распускаются весной в Гвегоке?

— Весной?

Заметив, как у неуверенно переспросившей Тхэ Джу подрагивают уголки губ, Ю мягко подтолкнул её к ответу:

— Ты же сама сказала, что весной всё вокруг усеяно цветами. В последнее время потеплело, так что, должно быть, горы и реки Гвегока уже утопают в цветах? Расскажи мне их названия.

В ответ глаза Тхэ Джу вновь радостно заблестели, и нескончаемый поток цветочных имён полился из её уст, словно весёлая песня.

— Когда горицвет отцветает, но ещё холодно, распускается ветреница. А за ней по пятам в тени леса и на проталинах появляются хризантемовая ветреница, анемона лесная и ветреница вильчатая. Сейчас они как раз набирают бутоны — каждый раз, как вижу, сердце так и трепещет!

Глаза воодушевлённой Тхэ Джу сияли, как звёзды на тёмном весеннем небе.

Для Ю весенние ночи всегда тянулись тяжело и мрачно, словно грозовые тучи, но, глядя на эту полную жизни девушку, он чувствовал, как в воздухе разливается аромат цветов. Тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь бумажное окно, и этот момент... Ю вдруг понял поэта, сказавшего, что короткий миг весенней ночи стоит тысячи золотых.

— В траве быстро разрастается гейхера — она трудяжка, цветёт и весной, и осенью. Подмаренник с мелкими цветочками, облепляющими стебель, очень вкусно пахнет. А вот мандрагору, которая цветёт грязновато-коричневым, есть ни в коем случае нельзя, отравитесь! Её не зря прозвали дурман-травой.

Широко раскрыв глаза и с забавной серьёзностью предостерегая его, Тхэ Джу вызвала у Ю искреннее умиление. Он и сам не заметил, как на его губах заиграла мягкая улыбка.

Впервые за долгое время весенняя ночь, проведённая не в одиночестве, оказалась такой тёплой и радостной. Он был готов отдать тысячу золотых, лишь бы сохранить эти мгновения и вспоминать их долгими, одинокими и тоскливыми ночами.

— А глухая крапива цветёт бледно-розовым с белой каймой, из-за которой её, видимо, и назвали «усами клоуна». Но, как по мне, это похоже не на усы, а на нарядную юбку молодой невесты. А ещё есть шлемник, перелеска, коптис, клематис, звездчатка, крапивка, хлорант, погония, золотая орхидея, серебряная орхидея, бородавник, кандык, гусиный лук, живучка, незабудка, очный цвет, горечавка, крупка...

Слушая звонкий щебет Тхэ Джу, Ю внезапно вспомнил, как в детстве к нему в спальню прибегала плачущая младшая сестра.

Ха Ён до смерти боялась грома. Если она просыпалась от раскатов, сотрясающих небо и землю, то уже не могла уснуть. Нянька не смела нести её в покои к наследному принцу и принцессе, поэтому от безысходности всегда приводила девочку к Ю.

«Братик! Мне страшно! Уа-а-а!»

Кроха с заспанным, залитым слезами личиком ложилась рядом с братом и умоляла рассказать ей сказку. Но Ю, днями напролёт зубривший конфуцианские трактаты, не знал никаких сказок.

Пока он в растерянности молчал, Ха Ён сама начинала без умолку болтать обо всех мелочах, произошедших за день.

«Братик, сегодня дедушка-император угостил меня такими вкусными засахаренными фруктами! Я так хотела оставить тебе, но... а-а-ам... я всё съела. Прости, братик... В следующий раз Ха Ён обязательно... принесёт тебе...»