Стоило Ю приблизиться к спальне императора, как двери перед ним беззвучно разъехались в стороны. Едва он сделал шаг внутрь, как на него обрушился удушливый, тяжелый запах мускуса. От резкой вони моментально заломило виски.
Впрочем, этот мускусный аромат был лишь ширмой — попыткой замаскировать другой запах.
— Угх...
Сколько бы мускуса ни жгли, пропитывая всё вокруг тошнотворным ароматом, полностью скрыть истинную вонь было невозможно. Сквозь притупленное обоняние в ноздри тут же просочился въедливый, одурманивающий дым, моментально ударивший в голову. Как Ю мог его не узнать?
Это был минан — опийный мак.
Опочивальня Гван Сона утопала в едком дыму и запахе опия, а вкупе с тяжелым ароматом мускуса дышать здесь было попросту нечем. Даже Ю, закаленный в боях воин, почувствовал головокружение от нехватки воздуха. Что уж говорить о евнухах и придворных дамах, вынужденных постоянно находиться здесь? Они застыли по углам спальни с бледными, как у мертвецов, лицами; в них не чувствовалось ни капли жизненной энергии. Казалось, это не живые люди, а лишь тени, отброшенные на стены.
— Гальмун-ван Ю приветствует Его Величество императора Великой Чхадэ.
Опустившись на колени и совершив глубокий поклон, Ю поднял голову. В этот момент на него внезапно накатила дурнота. К горлу подступила тошнота, перед глазами всё поплыло, но он крепко стиснул зубы, сохраняя невозмутимую позу.
С его прошлого визита концентрация дурманного дыма в воздухе стала еще плотнее. Неужели дошло до такого?
Вскоре сквозь пелену дыма донесся хриплый, глухой голос Гван Сона:
— Подойди... подойди поближе к нам.
Слова звучали вяло, император растягивал слоги, но в его тоне по-прежнему сквозило привычное высокомерие и раздражительность.
Ю поднялся, подошел к ложу императора и снова почтительно склонился. Из огромной курильницы непрерывным потоком струился белый дым; казалось, даже тела прислуживающих здесь дворцовых дам насквозь пропитались специфическим запахом опия.
Выпрямляясь, Ю намеренно слегка пошатнулся.
Взгляд Гван Сона, небрежно развалившегося на шелковых подушках с длинной курительной трубкой в зубах, на мгновение вспыхнул. В нем явно читалось удовольствие.
— Ох-ох, тебе все еще нездоровится?
— Ах, это... Я принимаю пилюли и отвары, прописанные императорским лекарем, и мне постепенно становится лучше.
— Хех, еще бы. Если подумать, у тебя ведь от природы поразительно крепкое здоровье. Даже в таком жалком состоянии ты отправился на войну и умудрился вернуться с победой.
Когда минувшей весной на империю напал Гуян, Гван Сон был вынужден отозвать Ю в столицу, но на самом деле он не ждал от племянника победы. Император надеялся, что Ю с его подорванным здоровьем просто сдохнет на поле боя. Можно только представить, в какое бешенство он пришел, увидев, что племянник вернулся живым.
Поэтому Гван Сон тут же отослал его в соседнее государство Суксон, которое охватила гражданская война и откуда пришел запрос о военной помощи.
Когда в Суксоне на престол взошел юный император, пятеро его дядей объединились и свергли малолетнего племянника. А затем начали грызню за трон уже между собой. Эта кровопролитная борьба за власть длилась больше семи лет, и когда из пятерых претендентов осталось лишь двое, конец, казалось, был близок.
Однако оставшиеся двое оказались самыми сильными и упрямыми. Война стала еще более жестокой, вконец разрушив экономику и императорский двор Суксона. Восстания вспыхивали одно за другим. В конце концов, подросший свергнутый император решил вернуть себе законный трон и тайно разослал посланников в соседние страны с просьбой о военной поддержке. Но никто не откликнулся.
По правде говоря, Гван Сон тоже не собирался помогать. Какая бы сторона ни победила, Чхадэ от этого ничего не выигрывала. К тому же, неудачно вмешавшись в чужую войну за престол, можно было нажить себе кровного врага в лице будущего правителя. Суксон хоть и был небольшим государством, но обладал внушительной военной мощью.
«Действуй скрытно. Никто не должен знать. Ни о том, что ты со своей Железной конницей отправился в Суксон, ни о том, что вы сражались на стороне свергнутого правителя».
Все твердили, что нынешний король Суксона — самый могущественный из претендентов. Что он вот-вот добьет последнего брата и положит конец междоусобице.
Официально Гван Сон заявлял о невмешательстве, но тайно снабжал деньгами и оружием нынешнего короля. И в то же время исподтишка отправил Ю на помощь свергнутому юноше. В этом решении смешались и жалкая, мелочная попытка наконец-то сжить племянника со свету, и весьма тонкий дипломатический расчет.
Точно так же Гван Сон вел себя и во внутренних делах. С одной стороны, он, казалось, передал всю власть могущественным сановникам, которые помогли ему взойти на престол. Но с другой — массово набирал на службу молодых конфуцианских ученых через государственные экзамены. Этим людям с низкими рангами он отдавал все реальные, практические должности.
Какими бы могущественными ни были министры высших рангов, заседающие в правительстве, всю черновую работу выполняли чиновники низших рангов. Этот хрупкий баланс сил не позволял ни одной из сторон взять верх.
А если добавить к этому тот факт, что всей казной и внутренними делами императорского двора заправлял Главный евнух Со, то становилось ясно: никто не смел открыто пойти против воли Гван Сона. Поэтому, даже безвылазно сидя в Тхэгёнджоне, он оставался абсолютным владыкой Чхадэ, на чью власть никто не мог посягнуть.
Вот таким императором он был.
Надломленным, но не сломленным окончательно. Однако гнилостная вонь, исходившая от его правления, отравляла всю империю, и это было то самое зло, которое необходимо было искоренить любой ценой.
— Ну же, прими чашу из наших рук. Хоть и с запозданием, но это вино в честь твоей победы.
Стоило Гван Сону сказать это и подать знак, как Главный евнух Со, до этого бесшумно стоявший рядом, шагнул к Ю, неся на золотом подносе чашу, лично наполненную императором.
Серебряная чаша была до краев полна прозрачным вином.
— Отчего медлишь? Боишься, что там яд? Не тревожься. Чаша ведь серебряная.
— Я безмерно тронут милостью Вашего Величества.
Ю принял чашу и выпил до дна. Гван Сон, удовлетворенно хмыкнув, передернул плечами и мерзко ухмыльнулся. А затем, внезапно уставившись на племянника ледяным, пронизывающим взглядом, спросил:
— Скажи-ка мне... Увидев, как король Суксона вновь воссел на свой трон, твое сердце дрогнуло? Затосковал по славе, которая должна была принадлежать тебе?
— Ваш покорный слуга лишь исполнял приказ императора. В моем сердце никогда не было места подобным личным чувствам.
— Ха-ха, вот как? Похоже, ты так и не нашел способа вывести яд?
Гван Сон, заливавшийся смехом так, словно вот-вот задохнется, вдруг резко оборвал веселье и угрожающе прошипел:
— Ну, попробуй. Дернись. Я всё равно прикончу тебя раньше, чем ты успеешь что-то предпринять.
Отправляя Ю в Суксон, Гван Сон был уверен, что на этот раз точно избавится от него. Или хотя бы племянник вернется настолько искалеченным, что его жизнь повиснет на волоске. Любой из вариантов его бы устроил. Этот родственник сидел у него в печенках.
Гальмун-ван Ю был живым доказательством его собственного греха.
— А знаешь... глядя на тебя сейчас, я словно вижу своего покойного старшего брата.
Гван Сон прищурился и принялся внимательно, с ног до головы разглядывать стоящего перед ним Ю.
Готовясь к Празднику жертвоприношения Небесам, Ю облачился в просторный белый шелковый халат. На его голове не было официального головного убора — волосы были просто собраны в пучок и заколоты шпилькой из черного агата. Но этот строгий, лишенный украшений наряд лишь сильнее подчеркивал его крепкое, атлетичное тело и благородную стать. К тому же сейчас были особенно заметны мужественные и вместе с тем утонченные черты его лица.
Глядя на точеный, прямой нос и красивый разрез глаз племянника, Гван Сон почувствовал, как в нем самом закипает безумие.
— Мой брат тоже был таким... статным, высоким красавцем. Да, Гальмун-ван, ты и впрямь вылитый отец. Хы-ык...
В мутных глазах Гван Сона мелькнул жуткий, нездоровый блеск. Он вдруг протянул вперед иссохшую, костлявую руку и забормотал:
— А-а, нет, постой... В твоем лице я вижу и твою мать. Верно? Ведь так? Раз уж ты вышел из чрева Бо Гвы, то не мог не унаследовать ее черты. Разве я не прав? Кэ-хэ-хэ!
А затем он вдруг зашелся истеричным, нервным смехом. Сквозь распахнутые полы ночной рубашки виднелась впалая, иссохшая грудь Гван Сона, обтянутая кожей. В памяти Ю мгновенно вспыхнула пронзительная фантомная боль в отсеченном мизинце правой руки, и он до скрежета стиснул зубы.
Гван Сон, раскачиваясь из стороны в сторону, как сухая жердь, хохотал как безумный, но вдруг резко подался вперед. Уставившись на Ю мутным, липким взглядом, он пробормотал:
— Ну что, к Празднику жертвоприношения всё готово?
— Да. Мои скромные способности невелики, но я вложил в приготовления всю свою преданность.
— Пф, да какие там приготовления. Главное, чтобы Гальмун-ван был на месте. Кэ-хэ-хэ... Кха! Кха! Кх-кха-кха!
Захлебываясь хихиканьем, Гван Сон вдруг поперхнулся и зашелся в надрывном, сухом кашле.
Евнух тут же подскочил и подал ему серебряную чашу с лечебным отваром. Гван Сон сделал глоток, но кашель не унимался.
Великий праздник в Чхадэ начинался с первого полнолуния после завершения осеннего сбора урожая и длился до следующей полной луны. Весь этот лунный месяц каждое утро и каждый вечер император Чхадэ должен был подниматься на Алтарь Неба и совершать обряды. Это была главная, священная обязанность монарха, и даже Гван Сон, дни напролет тонущий в вине и дурмане опия, не смел пропустить ни единого дня.
Единственным исключением была ночь новолуния (хапсак), когда луна полностью скрывалась с небес. В эту ночь ритуал поручали провести наименее добродетельному из сановников двора. Считалось, что отсутствие луны на небе — это лишь подготовка к ее новому рождению (новой луне), а значит, передача ритуала в руки недостойного человека символизировала дарование ему небесного благословения.
Но на самом деле скрытый смысл был иным. Согласно тайным записям, передававшимся в императорской семье Чхадэ из поколения в поколение, в безлунную ночь гармония Инь и Ян нарушалась, и в мир проникала всякая злая нечисть. И эта нечисть в первую очередь жаждала присосаться к благородной крови потомков Небожителя. Поэтому вместо императора на алтарь выставляли «недостойного» — как живой щит.
