Тхэ Джу шла, крепко зажав уши ладонями. На глаза то и дело наворачивались слёзы. Девушка изо всех сил сдерживалась — от этого в горле першило, а всё вокруг расплывалось.
— Хнык...
«В мире и так полно поводов для слёз! Наверное, ты слишком хорошо живёшь, раз распускаешь нюни из-за таких пустяков! В жизни есть вещи куда более горькие и обидные, так стоит ли реветь из-за каких-то сплетен за спиной?»
— Я не буду плакать, не буду...
«Не плачь, нельзя плакать. Я сказала, не плачь!»
— Они ведь даже не знают меня, а смеют... Даже словечком со мной не обмолвились... хнык!
Тхэ Джу ещё сильнее прикусила губу и, низко опустив голову, быстро зашагала вперёд. Казалось, она вот-вот упадёт ничком. Жёсткие кусты и колючки безжалостно цеплялись за подол юбки, ветки царапали лицо, но она не останавливалась.
Она шла до тех пор, пока голоса рабынь не стихли вдали. Далеко, как только могла.
Бредя почти в беспамятстве, Тхэ Джу внезапно замерла, услышав откуда-то песню.
— Что это? Откуда этот звук?..
Тяжело дыша, Тхэ Джу огляделась. Нежный голос, струящийся подобно призрачному предрассветному туману, доносился с противоположного берега пруда, чьи воды сияли, как нефрит.
Берега просторного водоёма окаймляли причудливые деревья и диковинные травы. Этот пейзаж завораживал взгляд, ничуть не уступая по красоте Небесному пруду, отражающему пурпурный чертог Нефритового императора.
— Ныне мать наша, земля, укрыта льдом и снегом, сияя белизной. Распускаются серебряные цветы, и ветви робко тянутся вдоль древесных стволов.
От этого чистого, звонкого голоса боль в израненном сердце постепенно утихала.
Словно околдованная, Тхэ Джу пошла на звук. Ею завладело непреодолимое желание подойти ближе и послушать неземную мелодию.
— Вдоль длинных ветвей елей, о Чёрный лес, окрашенный в золото.
Добравшись до противоположного берега, Тхэ Джу не поверила своим глазам.
Из небольшой беседки, возвышающейся над прудом, исходило ослепительное многоцветное сияние. Девушка моргнула и пригляделась: источником света была сидевшая там юная особа в белых одеждах. Вокруг неё, словно живой щит, порхало бесчисленное множество бабочек — казалось, девочка окутана ореолом света. Бабочки, трепеща прекрасными крыльями, слетелись на песню, совсем как сама Тхэ Джу.
Поистине завораживающее зрелище.
Всё в этой девочке было бледным и невесомым. Её кожа, словно никогда не видевшая солнца, казалась бесконечно чистой и прозрачной. Тонкие волосы отливали мягким каштановым оттенком, но на свету вспыхивали золотом. А главное — её большие прекрасные глаза были голубыми. Они впитали в себя цвет ясного весеннего неба, казались невероятно красивыми и таинственными. Хрупкое тельце было настолько тонким, что даже струящиеся на ветру одежды казались для него непосильной ношей.
Очарованная мелодией, которую никогда прежде не слышала, Тхэ Джу невольно сделала шаг.
— Голос, гремящий подобно грому... Золотой воин, сошедший по лучам света...
Шорох. Услышав звук сминаемой травы, девочка резко повернула голову и крикнула:
— Кто здесь?! Кто посмел вторгнуться в Ынвольгак?!
В юном голосе прозвучал острый гнев.
— П-простите. Я рабыня Галь... т-то есть рабыня из дворца. Меня случайно привела сюда ваша песня.
Покрасневшая Тхэ Джу шагнула вперёд и поклонилась. И тут она вспомнила то, чего не заметила в беспамятстве: когда она проходила через чащу, вокруг огромной ели, кажется, была натянута запретная верёвка.
Мгновенно побледнев, девушка низко склонила голову и взмолилась:
— Ваше Высочество, прошу, простите дерзость этой ничтожной. Я сделала это по незнанию. Простите. Я совершила преступление, заслуживающее смерти.
— Рабыня?
— Да, Ваше Высочество.
Услышав ответ, маленькая, словно вылепленная из снега белолицая девочка криво усмехнулась.
— Должно быть, ты во дворце совсем недавно.
— А? Да, всё верно. Откуда вы знаете?
Удивлённо подняв голову, Тхэ Джу поразилась тому, насколько юной выглядела собеседница. Ей было от силы лет двенадцать? На вид — ровесница младшего брата Пу Сона.
Но от её изящной, благородной осанки исходила такая аура, что к ней было страшно подступиться. А главное, её взгляд был полон невыразимой печали, и стоило их глазам встретиться, как на Тхэ Джу накатила щемящая тоска.
— Во-первых, я впервые слышу твой голос, а во-вторых, ты называешь меня Вашим Высочеством.
Голосок был детским, но из-за возвышенной манеры речи и исходившей ауры Тхэ Джу подумала, что девочка, возможно, старше, чем кажется.
— Прошу прощения. Я правда не собиралась подслушивать.
— Подойди ближе. Ну же.
Помявшись, Тхэ Джу осторожно приблизилась к беседке.
— Ещё. Ещё чуть-чуть вперёд. Ай, да не стой ты там, поднимайся сюда.
— Что? Разве я смею?
— Раз я говорю, значит смеешь. Живо!
Только поднявшись по ступеням, Тхэ Джу поняла, что хозяйка беседки слепа. Глаза девочки не были закрыты, но ясные, синие как нефрит зрачки не фокусировались на собеседнице, а смотрели куда-то в пустоту.
Вдобавок на белоснежной коже выделялись такие точёные черты лица, что её красота не поддавалась определению возраста. Она казалась Небожительницей, сошедшей с небес.
— Дай-ка потрогать твоё лицо.
— А? Да...
Тхэ Джу послушно склонилась, а девочка, протянув руки, принялась медленно её ощупывать.
— Я знаю, что на краю этого леса находятся бараки рабов.
Прикосновения юной особы были удивительно мягкими и благоухающими. Окружённая бабочками, она и сама пахла как цветок. Тут Тхэ Джу заметила, что на маленьком столике стоит чашка, в которой красиво распустился бледно-золотой цветок.
Она с первого взгляда узнала его.
«Она и впрямь важная особа. Пьёт чай из такого редкого золотого гибискуса. Разве этот чай не идеален для столь же прекрасной и благородной девочки?»
— Разве тебе никто не говорил, что нельзя заходить на территорию Ынвольгака?
— А? Н-нет. То есть я слышала, но вылетело из головы. Я просто бродила по лесу и не заметила, как очутилась здесь.
— Хм, лицо у тебя красивое, но руки довольно грубые. Видимо, настрадалась ты вдоволь.
Пальцы девочки, ощупав лицо Тхэ Джу, скользнули по плечам, предплечьям и теперь поглаживали тыльную сторону ладони. Тхэ Джу впервые позволяла другому человеку так прикасаться к себе, но эти прикосновения ничуть её не отталкивали. Тхэ Джу подумала, что всё дело в аромате, исходившем от собеседницы.
— Это потому, что я в поле работала. Но в последнее время я целыми днями бездельничаю, только ем да сплю, так что кожа стала намного мягче.
От смущения Тхэ Джу слегка покраснела. Девочка нахмурилась:
— Если такие руки считаются мягкими, тогда и ёж — пушистый.
Сморщив носик и надув нижнюю губу, она выглядела точь-в-точь как капризный ребёнок.
— Но если гладить иголки ежа осторожно, они и правда мягкие.
— Ты трогала ежа? У него правда всё тело в колючках, как у каштана в скорлупе?
— Да, но они всё равно маленькие, кругленькие и очень милые.
— Каштаны в скорлупе тоже маленькие и кругленькие.
— И то верно. А если их запечь на огне, они такие вкусные!
— Каштаны запекают?
— Конечно. Если осенью набрать их побольше и запечь, аромат и вкус просто бесподобные!
— Правда? Я бы тоже хотела попробовать.
— Ваше Высочество, ой, то есть...
Тхэ Джу запнулась, не зная, как подобает обращаться к этой благородной особе. Та ласково улыбнулась и подсказала:
— Зови меня «Агиси». Все называют меня Агиси из Ынвольгака.
— Да, Агиси. Позже, когда наступит поздняя осень и созревшие каштаны начнут падать на землю, я соберу их и обязательно приготовлю для вас печёные каштаны.
— Печёные каштаны?
— Да.
— Хорошо, буду ждать.
В ответ на радостную улыбку Тхэ Джу Агиси со слабой улыбкой легонько кивнула. То ли это значило, что она готова ей поверить, то ли, наоборот, сомневалась в словах новой знакомой — понять было невозможно.
— Так как же тебя зовут?
— Меня зовут Тхэ Джу.
Услышав имя, Агиси склонила голову набок.
— Тхэ Джу? Ты, часом, не в первый месяц лунного года родилась?
— Нет.
— Твоё имя ведь не означает того самого духа Мёндогви?
Под её настойчивым взглядом лицо Тхэ Джу вспыхнуло.
— В самом деле, какие бессердечные люди назвали бы так своего ребёнка? Конечно, нет. Если бы это было так, твои родители были бы просто чудовищами!
От этой реакции лицо Тхэ Джу залилось краской. Сгорая от стыда, она низко опустила голову. Но вскоре в груди начало разливаться тихое, светлое чувство радости. Тхэ Джу снова подняла глаза и твёрдо ответила:
— Агиси, моё имя означает то же самое, что и слово «мохэ».
«Ведь у меня есть прекрасное имя, которое дал мне мой спаситель».
— Мохэ? А-а, значит, «Тхэ Джу» означает «солнечный луч, озаряющий угол».
— Да, всё верно, Агиси.
— Боже мой, какое чудесное имя!
— Правда ведь?
Тхэ Джу улыбнулась, и её щёки порозовели.
