Контент удален!

Первым, что он почувствовал, был слепящий свет. Глаза, до того погружённые в полумрак, торопливо сужали и расширяли зрачки, силясь привыкнуть к яркому свету.

А между тем тёплый, как весна, воздух окутал его целиком. Кертис, который и не замечал, что мёрз, лишь ощутив тепло, понял, где он до этого был, и сглотнул стон.

Но ни свет, от которого впору ослепнуть, ни тепло, способное растопить всё тело, не шли в сравнение с голосом, что прозвучал у самого уха.

— Кертис?..

Мужчина увидел ангела, окружённого светом и теплом. Увидел Божий промысел, что смотрел на него сверху вниз с нимбом за спиной.

Эллинор в лёгком, точно небесном, пеньюаре ласково улыбалась.

Улыбаясь ровно тем же лицом, что в детстве и печалило его, и радовало, она протягивала ему руку.

— Входите же.

Против этого простого приглашения, против этой милой улыбки он был бессилен.

Кертис, точно нищий искатель истины, вознесённый в рай, покорный её голосу, лишь неуверенно шагнул туда, где жила весна.

Выйдя из кабинета так, будто Кертис её выгнал, Эллинор долго сидела в спальне подавленная и лишь потом опомнилась и отправилась в купальню.

Погрузилась она в непозволительно горячую воду вовсе не затем, чтобы забыть мужчину, бросившего тревогу ей в душу.

Не оттого ли, что слишком долго простояла на морозе, глядя, как родные покойной цепляются за Кертиса и плачут? Её знобило, и это было нехорошо. Чтобы не свалиться с недомоганием, Эллинор нарочно легла в горячую воду.

В роскошной ванне, куда тревожившаяся о ней Софи налила сладкого ароматического масла, она по привычке думала о Кертисе.

О печали, которую он носит в себе. О давлении, которое он терпит. И об одиночестве, которое он сносил всё это время, — ведь у него подступило к горлу от одного лишь того, что его чуть-чуть поняли.

Если вдуматься, так он вёл себя не впервые. То же было и со слезами в гостиной, которые она, совершенно не понимая причины, списала на какое-то грустное воспоминание, связанное со сладким.

И тогда Кертис плакал так, будто наконец прорвалось то, что он с трудом сдерживал. В отличие от кабинета, тогда, после торта, его, кажется, тронуло что-то грустное и вместе с тем сладкое, — но и в тех слезах была боль, которую она не сумела распознать; в этом всё было одинаково.

Что же это такое? Раздумывая об этом, Эллинор вспомнила, как впервые въезжала на этот Север — теперь это казалось далёким прошлым, — и медленно соскользнула в воду.

Приветственные крики в честь великого герцога, что тогда шумно звенели в ушах, слышались так живо, будто раздавались прямо за краем ванны. Отчаянные голоса жителей домена, что боготворили его, что распластывались, как черви, и не переставали молиться, звучали ясно, будто она и не пряталась под водой.

Если подумать теперь, он и тогда испытывал то же давление, что и при встрече с родными покойной. Просто она этого не разглядела. Просто самовольно поверила, что наследник героя и впрямь существо иного порядка.

А ведь и у него, если полоснуть мечом, течёт красная кровь, — он такой же человек, как все.

Нащупывая мыслью, сколько же он в одиночку старался, чтобы исполнить свой долг, Эллинор не выдержала нехватки воздуха и вынырнула.

Но, сколько бы она ни наполняла лёгкие влажным от пара воздухом, тяжесть не уходила. С запоздалым сожалением — не стоило ли остаться и не оставлять его одного там, в кабинете, сегодня днём, — Эллинор медленно поднялась.

И всё же долгое лежание в горячей воде очень помогло. Почувствовав себя гораздо лучше, Эллинор выпила чашку чая, укрепляющего силы, который принесла Софи, и стала готовиться ко сну.

Надев лёгкую ночную сорочку, она высушила волосы. Отослав Софи, которая хотела побыть с ней до самого сна, Эллинор собралась было погасить весь свет, оставив только ночник, но вдруг посмотрела на стену.

Рядом с гобеленом, на котором пышно выткана была история рода, стояло большое зеркало, отражавшее яркий свет.

Богато украшенное зеркало тихо блестело в углу. Обычно она его даже не замечала и проходила мимо, но теперь Эллинор смотрела на него не отрываясь.

Долго смотрела, а потом медленно подошла. Встав перед зеркалом, в котором отражалась целиком, Эллинор одну за другой расстегнула пуговицы только что надетой сорочки.

Одежда была лёгкая, и снять её оказалось делом недолгим. Сбросив всё, вплоть до белья, Эллинор неотрывно разглядывала своё обнажённое тело, открывшееся в ярком свете.

Кажется, я похудела? Когда смотрела на себя в доме Астеров, перед отъездом на Север, тело вроде было чуть поплотнее.

Оглядывая себя со всех сторон — тело, к счастью, вроде бы не слишком изменилось, — Эллинор невзначай опустила взгляд к колену и застыла лицом.

Синяк, которого она не разглядела в ванне за водой с маслом, был на месте. Он остался с того мгновения, когда днём в кабинете Кертиса она в спешке ударилась о стол.

Неужели я так сильно ударилась, что пошёл синяк?

Эллинор, чуткая к переменам в собственном теле после того, как когда-то давно ухаживала за больной матерью, тут же посерьёзнела и стала разглядывать колено.

Больно, конечно, но, кажется, я не так уж сильно ударилась. Или нет? Может, я так боялась, что Кертис сбежит от меня из комнаты, что и не заметила, как сильно стукнулась коленом?

Синяк на колене был всего с серебряную монету. Но она с таким скорбным лицом ощупывала кожу вокруг него, будто он покрывал всё колено, а то и всю ногу.

Расстройство кровяной силы, что быстро свело в могилу молодую и красивую мать, прежде всего рушило защиту тела. От него легко простужались, легко появлялись синяки, плохо заживали раны.

Эллинор, знавшая, до чего эта болезнь делает человека безобразным и грязным, с тревогой в лице снова оглядела себя всю.

Или мне кажется? Кожа будто стала суше, чем раньше. Руки и ноги некрасиво исхудали, и даже блеск молодости словно пропал.

Я ведь пока не хочу умирать…

И как раз в тот миг, когда Эллинор, начисто забыв прежнее желание — один поцелуй в лоб, и можно забыть обо всём и гнить в земле, — топталась на месте от эгоистичной жадности…

Её обострившийся слух уловил странный звук.

Что это? Пусть это и её комната, но она стояла беззащитно нагая, без единой нитки на теле, и потому не могла не быть чуткой к звукам снаружи; услышав тяжёлые шаги, она забыла даже о своих тревогах и посмотрела на дверь.

Но звук доносился не от двери напротив. Тогда… Покосившись на окно, Эллинор быстро повернула голову к другой двери в комнате.

На глаза ей попался тайный ход слева от кровати.

Он был оклеен теми же обоями, что и стена рядом, и, не приглядевшись, его было не заметить, — но, в отличие от зеркала прямо перед ней, эту дверь Эллинор ни разу не миновала равнодушно.

Всякий раз, ложась в постель, она косилась туда и гадала, что там, за нею. Иногда, уже улёгшись спать, она всё равно тревожилась о том месте и украдкой на него поглядывала.

И иначе быть не могло. Ведь для Эллинор эта маленькая дверца была во много раз важнее главной двери спальни, что вела в гостиную.

Ведь, пусть её и не открывали ни разу после первой ночи, за нею был ход в спальню мужа.

Каждую ночь она думала об этой потайной двери, но с той стороны ни разу не постучали.

Да что там стук. Оттуда не доносилось даже шороха — до того, что впору было усомниться, есть ли за этой дверью комната Кертиса.

И вдруг, точно слуховое наваждение, оттуда донеслись шаги. Причём тяжёлые, по всей видимости рыцарские, и как будто немного торопливые.

Эллинор постояла, сомневаясь, не послышалось ли ей, но звук всё не смолкал и даже приближался, и она, поражённая, сама того не заметив, закрыла рот ладонью.

Неужели это Кертис? Кроме него, оттуда прийти некому.

Эллинор, захлестнутая смятением, засуетилась и с запозданием поняла, что стоит нагишом, и залилась краской.

Пусть это и спальня, но, если он застанет меня в таком виде, наверняка примет за странную женщину.

Эллинор знала, что он уже заклеймил её как чудачку, которая творит непостижимые вещи, но становиться ещё и извращенкой ей не хотелось, и она торопливо подняла с пола сорочку.

Но, подняв руки, чтобы её надеть, она вдруг взглянула на невзрачную сорочку, сшитую с единственной мыслью о тепле, и остановилась.

С очень высокой вероятностью тот, кто приближался за дверью, был великим герцогом. Ведь чужому там взяться неоткуда — разве что это убийца, посланный её прикончить.

Значит, Кертис и вправду с какой-то целью прошёл ночью тайным ходом, чтобы встретиться со мной.

А не будет ли полезнее не надевать эту уродливую сорочку?..