— Вот, возьмите.
С опущенного подбородка капала холодная вода. Ему, что стирал тыльной стороной ладони эту влагу, готовую вот-вот стать льдом, протянули платок.
Пусть это и первый этаж, но замок Шиермайум был построен так, чтобы как можно надёжнее уходить от холода, и стоял на ступень выше уровня земли.
Чтобы дотянуться до высокого окна, Эллинор, похоже, подставила что-то вроде ящика, а когда и этого не хватило, ещё и встала на цыпочки — и с трудом протянула руку.
— Вытритесь этим.
Платок, который он машинально взял, был белым и чистым, будто им ни разу не пользовались. С запозданием на такт поняв, что это тот самый, который он когда-то давно ей отдал, Кертис с застывшим лицом смотрел на то, что протягивала эта маленькая женщина.
— Только потом верните.
Будто ей было неважно, о чём он думает, Эллинор говорила лишь то, что хотела сказать.
— И обещание непременно сдержите.
— Вы ведь попали под весенний дождь.
На этот шёпот, мягкий, точно лёгкий ветерок, у него не хватило духу ни сказать, что сейчас осень, ни спросить с укором: разве на меня хлынул весенний дождь, а не вода, которую вы сами и плеснули?
Договорив, Эллинор легко сошла с ящика, подхватила лейку и семенящими шагами удалилась.
Кертис, точно человек, чем-то заворожённый, лишь смотрел вслед Эллинор, что становилась всё меньше.
Не замечая, что лицо стынет, он смотрел ей в спину и закрыл окно, лишь когда она перестала быть даже точкой. А потом вытер лицо не платком, который она подала, а рукавом, наскоро и грубо.
Не простуда ли подступает? Лицо горело. В голове шумно, а внутри тяжело, будто крепко занемог желудок.
Чтобы унять шумно несущееся сердце, Кертис попробовал перекрыть себе зрение мокрыми ресницами.
Но трупный запах, что по привычке всегда чудился ему, стоило закрыть глаза, больше не кружил у ноздрей.
Вместо него лицо его укрывал, точно фата новобрачной, лишь весенний аромат, который Эллинор Шиермайум насильно в него посадила.
— Развяжи! Развяжи, говорю!
Как обходиться с Исадорой после припадка ярости, было определено заранее.
— Сейчас же развяжи!
Сперва связывают руки и ноги. Это правило появилось после того дня, когда она в возбуждении нанесла себе увечья.
— Не буду пить, не буду!..
Затем силой вливают успокоительное. Не снотворное, а именно успокоительное — потому что выяснилось: если Исадору усыпить насильно, на следующий день припадок будет ещё яростнее.
После того как приглушат свет в комнате и отрегулируют тепло, чтобы она успокоилась, дел оставалось немного. Убрать всё, что на всякий случай могло бы стать оружием, доложить о положении дел старшей горничной — и обязанности служанок на этом кончались.
Правда, оставался ещё порядок, по которому старшая горничная лично приходила проверить, в самом ли деле всё улажено и как следует ли успокоилась старшая госпожа.
Но, если предыдущие ступени были исполнены как должно, бояться было нечего. И в самом деле, к тому времени, как приходила старшая горничная Памела, Исадора обычно была спокойна, и переполох случался редко.
— Ты ведь как следует посмотрела и под кроватью? Я не хочу снова пережить тот стыд, что испытала, услышав, что в хозяина едва не попал стакан, брошенный старшей госпожой.
— Да. Как вы и велели, я осмотрела и под кроватью, и в ящиках, и в купальне — всё.
Тщательно, будто проверяя, разглядев лицо горничной, отвечавшей учтиво, Памела с застывшим лицом открыла дверь спальни.
В спальне Исадоры, где свет приглушили до предела, чтобы унять острые нервы, — как завязывают глаза хищнику, — было темно, точно на рассвете, хотя стоял полдень.
Медленно двигаясь вслед за светом, тусклым, как звёздный, Памела встала подле Исадоры, что лежала как мёртвая.
— Памела…
Голос, слабый настолько, что вот-вот угаснет, всё же сумел узнать стоявшую рядом и назвал её по имени.
— У меня рука болит… и нога…
— Вы снова устроили переполох, тут уж ничего не поделаешь.
На несмышлёное капризничанье Исадоры Памела вздохнула и укорила её.
От этой холодности в зелёных глазах, прекрасных, как самоцветы, набухли горькие слёзы.
И ребёнка родила, а всё капризничает. Думая так, Памела всё же села у постели и провела рукой у глаз Исадоры.
— Очень больно?
— Да…
— И всё же развязать не могу. Разве что ослаблю путы немного.
Оттого ли, что видела Исадору с самого детства, оттого ли, что знала всю её нелёгкую жизнь, — но Памела, о которой говорили, что она холодна даже с собственными детьми, с ней одной не могла быть суровой.
— Спасибо.
Может, дело было именно в этом. В том, что она знала: как та ни силится казаться злее, чем есть, внутри у неё так и не исчез образ доброй и кроткой девочки.
Проглотив вздох, Памела ослабила ткань, туго стянувшую худые запястья Исадоры. Но, увидев красные следы, что уже проступили на её руках, горничная всё же выпустила сквозь морщинистые губы задержанный вздох.
— Больше так не делайте.
Памела, знавшая, что весь этот буйный переполох затевался, чтобы вызвать её, тихо проговорила.
— Сколько бы вы так ни делали, помочь я вам ничем не могу, как и говорила прежде…
— Нет, Памела.
Исадора бессильным голосом остановила её.
— Это правда не из-за тебя.
Заметив, что та ничуть ей не верит, Исадора горестно прошептала.
— Правда. А обижала я бедную великую герцогиню оттого…
Она попыталась повернуться к единственному человеку, что её слушал, но из-за связанных рук и ног вышло лишь беспомощное барахтанье; вскоре она перестала биться и продолжила будто смирившись.
— Оттого, что она сказала мне: Павел может стать наследником великогерцогского дома.
От этих слов глаза Памелы дрогнули.
Пристально глядя на это колебание, Исадора изо всех сил склонила несвязанную шею вбок и встретилась глазами со своей прежней няней.
— Памела.
На этот зов, похожий на мольбу, старшая горничная вздрогнула плечами и отвернулась.
— Памела… ну?
Цепляясь за неё, точно ребёнок, Исадора роняла крупные слёзы.
— Если я потеряю ещё и Павла, мне, кажется, и правда больше не захочется жить.
— Госпожа…
— Умоляю тебя. Ну?
— Прошу тебя, спаси меня.
На эти полные муки слова её прежней барышни Памела в конце концов опустила голову.
Ответа не было, но согласие будто прозвучало, — и Исадора, плача, улыбнулась.
Ничего необычного не произошло. Простудился после того дня не рыцарь, принявший водное крещение, а великая герцогиня, что его водой окатила.
Кертис смотрел на Софи, что стояла перед ним со сложенными руками и крайне виноватым лицом.
Горничная великой герцогини казнилась так, будто её простуда была на её ответственности, но и без разбирательств было ясно, что вины её тут нет.
Как ни отговаривай, Эллинор в конце концов настояла бы на своём. Да и горничной попросту не под силу перечить воле госпожи, которой служит.
И всё же Кертис пристально смотрел на докладывающую Софи оттого, что знал: она самовольно открыла Эллинор, что тарт он купил сам.
— Прошу прощения.
Софи, похоже, тоже понимала, за что именно её укоряет взгляд хозяина, и без конца склоняла голову с виноватым лицом.
В подобных случаях он обыкновенно рассуждал, пошло ли самовольное решение слуги ему на пользу или во вред, и назначал награду либо наказание.
Но этот случай был особым. Оттого что он никак не мог рассудить, была ли выходка Эллинор ему во вред или на пользу.
По правде, ему и не хотелось судить её поступок. Он утратил даже волю к этому.
Осознав, что и в эту самую минуту улыбающееся лицо женщины, что плескала водой в его окно и уверяла, будто это весенний дождь, шумно скребёт у него внутри, Кертис махнул рукой — мол, не нужно.
— Заботься о ней, чтобы ни в чём не нуждалась. И уговаривай как следует, чтобы не пропускала трапез из-за болезни.
— Слушаюсь. Э-э… по поводу этих самых трапез госпожа просила кое-что передать…
На эти слова, с трудом выговоренные мявшейся Софи, которой явно хотелось поскорее выйти, Кертис поднял опущенный взгляд.
— Что именно?
— Госпожа спрашивает, нельзя ли те трапезы, что пропущены за время болезни, наверстать разом, когда она поправится.
— Наверстать разом?
— То есть к прежним четырём дням в неделю прибавить число пропущенных трапез и какое-то время есть вместе каждый день… Мол, справедливо будет отобедать вместе столько раз, сколько дней пропущено…
Софи, передававшая каприз госпожи, выглядела ещё более смущённой, чем та, кто его высказала. И всё же с бессовестным лицом передала до конца всё, что велела передать хозяйка.
— А иначе она выйдет к столу даже больная… Сказала это с глазами, полными твёрдой решимости.
На слова, которые Софи с трудом договорила, Кертис в конце концов не удержался и усмехнулся.
