На эти слова, полные весомого смысла, Эллинор глубоко вдохнула и выдохнула. А потом обернулась к горничной, ждавшей за спиной.
Поймав взгляд Эллинор, Софи бережно накинула ей на плечи свадебную мантию, которую держала в руках.
Подкладка белой бархатной мантии, густо расшитой золотом, была плотно набита белоснежным звериным пухом — тяжёлая, но оттого и тепло укрывавшая спину.
Неся на плечах эту исполненную величия тяжесть, Эллинор снова вгляделась в себя в ясном зеркале.
Сегодня я, пусть и ненадолго, стану великой герцогиней Шиермайум.
Пусть это подделка, пусть обман ради другого — сейчас неважно. Я с радостью доведу этот спектакль до конца ради собственной цели.
По крайней мере, до того дня, когда я умру.
Нарисовав себе будущее, точно подсмотрев концовку романа, Эллинор намеренно приподняла уголки губ.
Теперь и правда пора было отправляться.
* * *
Свадьбу наследника Шиермайум по традиции справляли в родовой часовне, что стояла в пределах домена.
Обряд, свершаемый там, где в подземной усыпальнице спали достойные предки, из поколения в поколение отдававшие жизнь за империю, свидетельствовал об этом священном договоре и перед богом, и перед всеми пращурами Шиермайумов.
Может, оттого, что часовня была невелика? На саму церемонию пригласили совсем немногих — при том, что расходы, на взгляд Эллинор, были головокружительными.
Но Эллинор знала: среди тех немногих, кто занял эти места, — посланник с высочайшим указом от императора и множество родственников курфюрстов, которых те наперегонки отправили сюда; и она ступила на белое полотно с напряжённым лицом.
Часовня великогерцогского дома Шиермайум с её глубокой историей не блистала роскошью столичных, но была окутана благородством традиции. В витражах узких и длинных окон, прорезанных так, чтобы не пускать сквозняк, был изображён первый великий герцог Шиермайум, вместе с богом сокрушающий монстров, а на чёрно-серых колоннах у входа грубо высечены северные святые покровители.
Минуя каменные изваяния, что с широко раскрытыми глазами стерегли часовню, Эллинор всматривалась в то, что смутно виднелось за кружевной вуалью.
Лицо рослого мужчины, ждавшего её в конце белого ковра, скрытое вуалью, было плохо различимо.
Но Эллинор и без глаз ясно знала, какое у него сейчас выражение лица.
Наверняка такое же безмолвное, как всегда, — лицо, спокойное, точно водная гладь, которой не касается ни единый порыв ветра.
Эта догадка, основанная на опыте, чем ближе она подходила к нему, тем больше становилась уверенностью.
Наконец Эллинор встала у края ковровой дорожки, что казалась бесконечной. Лицо Кертиса, принявшего руку невесты из руки её отца, виконта Астера, до которого ей не было никакого дела, виднелось хоть и смутно, но заметно яснее, чем только что.
Она не ошиблась. Сквозь редкое кружево Эллинор смотрела на его безмятежное лицо, по которому не пробегало ни ряби, — а потом, услышав зов священника, повернулась к алтарю.
У священника волосы были под стать северной метели, но голос — не по сединам крепкий. Твёрдый, как каменные стены самой часовни, он повёл торжественный обряд.
— Сегодня в этих священных стенах предстали двое, чтобы дать клятву, которую вовеки нельзя нарушить.
Священник, перед которым лежало священное писание с гербом дома Шиермайум, не стал разводить долгой проповеди.
Ограничившись коротким благословением — пожеланием, чтобы милосердный бог хранил Север и эту чету, которой предстоит его беречь, — он быстро перешёл к клятвам.
— Спрашиваю тебя, Шиермайум.
Неожиданно тьму в часовне разгоняли не магические камни. Верные традиции, повсюду стояли восковые свечи, и вопрос священника просочился сквозь их мягкий свет.
— Берёшь ли ты эту женщину в жёны, чтобы любить и почитать её, как подобает мужу по отношению к жене, и в тепле солнечных лучей, и в лютой метели неизменно хранить её и заботиться о ней?
— Да.
Голос отвечавшего Кертиса был низким, будто стелился по полу.
Снаружи, похоже, всё ещё караулил тот жестокий холод, от которого её била дрожь. Слышно было, как разъярённый ветер сотрясает двери, у которых стояли рыцари, — будто хотел восстать против святой клятвы.
— Клянусь.
Этот дребезжащий шум усмирил твёрдый голос.
Снаружи всё стихло, а вот в собственном сердце Эллинор поднималась смута; и она ощутила на себе взгляд священника.
— А теперь спрашиваю тебя, Эллинор Астер.
Глубокий взгляд священника впился в неё так, будто пронзал до самого сокровенного, что она прятала в груди.
— Берёшь ли ты этого мужчину в мужья, чтобы любить и уважать его, как подобает жене по отношению к мужу, и в горе, и в радости неизменно заботиться о нём и быть с ним рядом?
Под этим пристальным взглядом Эллинор, с сердцем, в котором не было ни капли лжи, ответила открыто.
— Да, клянусь.
В отличие от лжи, которую священнику пришлось выслушать чуть раньше, это была чистая правда.
Знал ли он о том или нет, но он мягко улыбнулся и объявил брак свершившимся.
— А теперь обменяйтесь знаками клятвы.
Дальше шло то, чего Эллинор ждала с нетерпением. Можно сказать, ради одного этого она и приехала на далёкий Север.
Правда, поцелуй мне достался куда торжественнее, чем я надеялась… но беда — когда желание не сбывается; а что оно сбылось с избытком, вовсе не беда.
Стараясь придавить лёгкими мыслями колотящееся сердце, Эллинор смотрела на мужчину, что коснулся её вуали.
Его рука в чёрной кожаной перчатке приподняла тонко сплетённую кружевную вуаль.
Эллинор не отвела глаз и не опустила их стыдливо, как делают другие невесты.
Вместо этого она, широко раскрыв глаза, до мелочей рассмотрела тот миг, когда с её лица снимали ткань.
Точнее, сосредоточилась она не на том, как проясняется мир перед глазами, а на лице того, кого безответно любила.
В святое место не смело проникнуть ничто, добытое из тела злобного монстра, — даже побочный продукт; здесь существовала одна лишь традиция.
Сухой треск поленьев в камине, что, судя по всему, вовсю пылал в скрытом закутке за алтарём, щекотал слух. От сквозняка, пробиравшегося внутрь, как плотно ни запирай, огоньки плясали на свечах и дрожали, точно марево.
Стоя на почётных каменных плитах, под которыми смежили глаза щиты Севера, Эллинор — теперь уже взяв их в свидетели — подняла взгляд на мужчину, которому предстояло стать её мужем.
Но даже перед последним обрядом церемонии лицо его не могло измениться.
Обидно прекрасное лицо наследника было таким же, как всегда.
Всё то же лицо, лишённое чувств, похожее на лёд.
Та, что заставила это твёрдое лицо треснуть, — какой же любовью она его одарила?
Чувствуя, как против воли разбирает любопытство, Эллинор ждала его следующего движения.
Откинув вуаль назад, он какое-то время смотрел в глаза женщине, которой предстояло стать его невестой, а потом, будто решившись или собравшись с духом, взял её за плечи.
В руках, легших на худые плечи, не чувствовалось ни силы, ни тяжести. Ладони лежали легко, как птицы, и передавали лишь горячее тепло тела.
Ощущая этот жар, Эллинор медленно опустила веки.
Чувствовалось, как он приближается. Жаль, но дыхания, что щекотало бы лоб, до неё не доносилось — он словно затаил его.
Зато чувствовался тот самый жар. Нечто, полное солнечного зноя, приближалось и приближалось — и вот оставило на её лбу ожог, точно клеймо.
Вот, значит, какие у него горячие губы. А я-то думала, у него даже кровь холодная.
Безотчётно сжав пальцы в белых перчатках, Эллинор берегла это лёгкое, как перо, прикосновение на лбу.
Но поцелуй, который она хотела бы длить вечность, кончился в одно мгновение.
Она от сожаления всё не решалась поднять веки, и тут её руку снова взяли.
Она почувствовала, как на пустовавший безымянный палец левой руки надевают кольцо.
Вспомнилось, как старшая горничная вскользь объясняла: этот камень — родовая реликвия, что шла с самой историей дома, от первого великого герцога Шиермайум.
Наконец открыв глаза, она увидела обручальное кольцо. На безымянном пальце сапфир, синий не меньше глаз Кертиса, сверкал, как море под солнцем.
Хорошее совпадение. Ведь и материнская памятная вещь, которую Эллинор так и не получила, была, как говорили, ожерельем «мартини» с сапфиром.
Конечно, где ему быть таким же большим и сияющим, как этот камень, и всё же. Никому не скажешь, что в глубине души я приняла его будто вместо материнского подарка, — но утешением это и правда стало.
Чувствуя, как на сердце, которому на самом деле было очень горько, нисходит утешение, Эллинор посмотрела на того, кто надел ей кольцо.
Он тоже смотрел на неё. Глядя на Кертиса, который отчего-то разглядывал её будто с опаской, Эллинор невольно тихонько рассмеялась.
Ей захотелось поправить мысль, что была у неё в недавнем прошлом.
Та ночь, когда мерзкий бывший жених вломился к ней в комнату, разбив окно, а отец вместо него обвинил её и ударил по щеке.
Каюсь в собственной глупости: тогда я готова была необдуманно умереть ради какой-то мести отцу.
Хорошо, что тогда я не умерла.
Если бы можно было выбрать миг смерти — то сейчас.
Именно в это мгновение Эллинор хотелось улыбнуться и закрыть глаза.
