Счастливый миг оказался коротким. Эллинор, опьянённой сладким дурманом поцелуя, после венчания пришлось спешить по заранее расписанному распорядку.
Первым делом она участвовала в церемонии возведения в сан великого герцога Шиермайум, что прошла в холле главного замка.
У высшей знати империи Калинд было заведено проходить возведение в сан при императорском дворе. Но великий герцог Шиермайум — опора передового рубежа обороны империи, за спиной у которого прямо высились кишащие монстрами горы Сиовик, — не мог надолго бросать Север ради такой церемонии: это было опасно.
Поэтому дому великих герцогов Шиермайум в порядке исключения дозволялось проводить возведение в сан в северном домене, если наследование титула приходилось не на лето, когда они и без того являлись в столицу с очередным докладом.
Обычно свадьбу и возведение в сан редко справляли в один день. Но титул великого герцога Шиермайум слишком долго пустовал, и император повелел, что ради спокойствия Севера церемонию лучше провести как можно скорее.
Для дома это был не худший вариант. Так и вассалы, прибывшие издалека, не тратили дорогу впустую, и знатные гости, явившиеся на свадьбу, ясно видели рождение нового великого герцога.
И вот на этом возведении в сан, устроенном сразу после свадьбы с единодушного одобрения, Эллинор пришлось испытать странное головокружение.
Дело было не в том, что кончились силы. Просто содержание указа, который торжественно зачитывал посланник, прибывший как представитель императора, и преданность старых вассалов, что за её спиной промокали платками растроганные слёзы, — от всего этого немного перехватывало дыхание.
То, о чём она тревожилась, глядя на пугающе ликующих жителей домена, теперь стало её собственной заботой.
Теперь Эллинор была не просто госпожой Шиермайум, но и великой герцогиней Шиермайум — и лишь тогда она на себе ощутила смысл слов Кертиса: ей придётся быть скорее великой герцогиней, чем его женой.
Может, оттого, что на голове лежал тяжёлый венец великой герцогини? Всё, что шло дальше по расписанию, показалось ей всё же посильным.
Иметь дело на пиру со старыми вассалами, учтивыми, но с неведомо чем занятыми мыслями, и уворачиваться от четы Астеров, которые всё напирали на родственные чувства и заводили разговор о вложениях, оказалось не так уж трудно.
А вот выйти за внутреннюю стену и помахать рукой жителям домена, что веселились на пышном пиру, было тяжеловато.
Потому что они не столько наслаждались жирной снедью и кричали ей приветствия, сколько от души благословляли новую великогерцогскую чету и радовались.
Простодушие жителей домена наполняло её неотвратимым чувством вины, но Эллинор до конца исполняла роль, доставшуюся ей как великой герцогине.
Она изображала милосердную великую герцогиню, с напускной уверенностью повторяя правила высшей знати, которые прежде преподавала лишь в теории. Пусть неумело, но улаживала и осаживала кузенов курфюрстов, что выведывали положение дел на Севере, и самолюбивых старых вассалов.
Удалось ли этой игрой их обмануть, она не знала. Эллинор двигало одно: нельзя навредить Кертису.
Так незаметно день перевалил за полдень и обернулся вечером. Если вспомнить, что свадьба была ранним утром, выходило, что целый день пролетел в мгновение ока.
— Госпожа, наступает ночь.
И всё же Эллинор, не замечавшая собственной усталости и не покидавшая своего места, лишь после слов осторожно подошедшей старшей горничной осознала, который час.
— Вам лучше уже проследовать в покои.
На эти слова, прошелестевшие за спиной, Эллинор на миг замерла, пытаясь уловить их истинный смысл. То ли от усталости, но голова соображала плохо.
Покои — это…
Лишь спустя добрую минуту Эллинор поняла: горничная давала знать, что пришло время исполнить последнюю оставшуюся часть свадебного обряда, и напоминала, что пора покинуть общество, чтобы к ней подготовиться.
С запозданием сообразив, отчего Памела шептала так скрытно, Эллинор с усилием изобразила беспечную улыбку и поставила бокал на серебряный поднос слуги.
— Кажется, у меня небольшой жар: должно быть, сегодня я взяла на себя больше, чем мне по силам. Простите, но не позволите ли мне уйти первой, чтобы не доставить вам ещё больших неудобств?
— Разумеется, вам непременно нужно идти, ваша светлость.
Графиня Оксенбрик, которая, похоже, разгадала намёк раньше, чем сама Эллинор поняла старшую горничную, ответила ей со сдержанной улыбкой.
— Вы, должно быть, очень устали. Боюсь, не задержали ли мы новобрачную непозволительно долго, не заметив этого. Мы оказались не слишком верны своему долгу.
Обнаружив, что графиня, которую она считала лишь учтивой и мягкой, на удивление язвительна, Эллинор сделала вид, будто не понимает скрытого смысла её слов, и поспешно отвернулась.
* * *
— Госпожа, позволите войти?
От ехидной шутки знатной дамы у неё, как она ни притворялась невозмутимой, заалели уши, — и тем нелепее вышло, что в ванне, усыпанной лепестками роз, Эллинор незаметно задремала.
В своё оправдание — это была непреодолимая сила. Слишком долгий обряд выпал ей сегодня, слишком много людей пришлось встретить, слишком тяжкое бремя взвалить на себя.
А потому нет ничего удивительного в том, что, едва тело расслабилось в тёплой воде, щедро сдобренной сладким маслом, глаза сами собой стали слипаться.
Эллинор, которой было неловко за себя — задремала преспокойно прямо перед первой брачной ночью, — думала так, будто оправдываясь, и глубже погрузилась в тёплую воду.
От воды, нагретой ровно до приятного, пахло цветами.
Наверное, и когда она выйдет из ванны, этот запах будет стоять вокруг.
Ведь этот розовый аромат пропитает её тело до самой глубины.
Прямо как будто моют и надушивают, чтобы удобнее было съесть. Наверное, потом ещё и красиво упакуют.
Усмехнувшись невольно пришедшей в голову мысли, Эллинор с опозданием ответила горничной, что разбудила её стуком.
— Входи.
Старшая горничная — на редкость чуткая, вопреки своему виду, и наверняка нарочно оставившая ей время побыть одной, — вошла в купальню с несколькими уже знакомыми служанками.
Само собой, купальня при спальне великой герцогини Шиермайум была роскошна. И не в том смысле, что богато украшена, — роскошью было само удобство, продуманное так, чтобы не осталось ни единого неудобства.
Столичные аристократы тоже грели воду магическими камнями. Но так расточительно тратить их — чтобы отапливать купальню, давать свет и в любой миг иметь под рукой горячую воду — они себе позволить не могли.
Кажется, говорили, что здесь как-то по-особому поддерживают магоинженеров. Вспомнив слова отпрыска дома Медиан, подслушанные недавно в пиршественном зале, Эллинор смотрела на суетящихся горничных.
— Позвольте расчесать вам волосы.
Горничная, стоявшая за спиной Эллинор, что полулежала, откинувшись на позолоченный край ванны, учтиво произнесла это и принялась расчёсывать ей волосы щёткой из кабаньей щетины.
— Разумеется, в родном доме вас должны были обучить, но…
Дремота, которая, казалось, едва отступила, снова накатывала; Эллинор томно моргала, и до её слуха донёсся голос старшей горничной, похожий на колыбельную.
— Позвольте старухе по её излишней заботливости преступить приличия и объяснить вам, как в великогерцогском доме Шиермайум проходит первая ночь.
Но слова Памелы были не из тех, что можно слушать, разомлев всем телом.
Тяжёлые веки в один миг сделались лёгкими, и Эллинор, широко раскрыв заблестевшие глаза, сосредоточилась на словах Памелы.
— В столице этот обычай, насколько мне известно, отмер, но на Севере обряд постели ещё существует.
Обряд постели, о котором она говорила, состоял в том, что после первой ночи повенчанных супругов вассалы дома и священник осматривали простыню, дабы удостовериться в девственности невесты и в том, что близость свершилась как должно.
Как и говорила Памела, у большинства столичных аристократов он остался лишь на словах, но в иных домах высшей знати ему по-прежнему придавали значение.
— Только священник и вассалы, в отличие от прежних времён, не ждут за пологом кровати: когда всё завершится, его светлость великий герцог дёрнет за шнур звонка, и священник осмотрит полотно, постеленное поверх простыни.
Эллинор, испугавшаяся было, что традиции придётся следовать буквально и первую ночь надо будет провести подле священника, отделённой от него одним лишь пологом, выдохнула с облегчением.
— Как госпоже известно, Север защищён щитом, имя которому — великогерцогский дом Шиермайум.
Памела, сохранив серьёзное лицо даже при столь откровенном облегчении, продолжила.
— Переняв завет первого великого герцога, что сразил злого дракона Киргеина и спас империю, он и поныне хранит империю как щит Севера.
В строгом голосе старшей горничной сквозили разом и гордость за дом, которому она служила, и чувство долга. Глядя на её лицо, казавшееся почти благоговейным, Эллинор дала понять, что согласна.
— Понимаю. Ты хочешь сказать, что потому здесь тем более дорожат кровью рода.
— Остаётся лишь благодарить вас за понимание.
Уловив мольбу в почти распростёршейся ниц старшей горничной, Эллинор проглотила вздох.
В конце концов это значит, что от меня ждут наследника с драгоценной кровью великогерцогского дома…
Ребёнок, значит. Эллинор в смятении перебрала в уме ничтожные возможности.
Но сколько бы она ни ломала голову, именно на этот вопрос ответа найти не удавалось.
