Сперва она даже не разобрала, голос ли это Исадоры. Лишь услышав, как что-то ударилось о дверь и разбилось, лишь подсмотрев потом, как оттуда выходит Кертис, Эллинор поняла, что слышала крик Исадоры.
Времени разобраться, что произошло, ей не дали.
Потому что дальше Эллинор была занята: подслушивала разговор Кертиса и Павла, который лишь подстегнул её подозрения.
В голосе Кертиса, говорившего с мальчиком, наполовину слышался вздох. Она думала, что Павла забросили в учении по его воле, но, похоже, дело было не в этом.
Если виновник не великий герцог…
Эллинор вспомнила полный муки крик, что слышала только что, и нахмурилась.
Понять это трудно, но на свете бывают родители, что мучают детей по причинам, которых не уложишь в голове.
И то, что это вдовствующая великая герцогиня Шиермайум, ничего странного не меняет.
Странным показалось другое: что Кертис, похоже, изрядно печётся о Павле…
Продолжая размышлять, Эллинор опомнилась от донёсшегося с того конца коридора наказа Кертиса — не забывать про мазь.
Как и ожидалось, послышалось, как договоривший Кертис повернул обратно.
Нельзя, чтобы меня заметили. Охваченная безотчётным чувством опасности, Эллинор торопливо спустилась по лестнице и спряталась.
* * *
— Нет ли у вас каких-либо неудобств в быту?
На голос Кертиса, донёсшийся с того конца длинного стола, из-за пышной цветочной композиции, Эллинор вынырнула из раздумий и подняла голову.
В зодчестве и вкусе великогерцогства было нечто грубоватое по сравнению со столицей, но была и благородная строгость, что этому противостояла.
За серебряным подсвечником, украшенным не модной изысканностью, а изяществом, за которое ручались долгие годы, виднелся хозяин всего этого.
Кертис был одет почти так же, как два дня назад, когда отказал ей.
Эллинор неспешно оглядела великого герцога, который и сидя с женой в столовой источал ту же атмосферу, что и в кабинете.
Мысль не новая, но до чего же он красив — будто нарисованный.
Может, оттого, что она знала: и этот мягкий свет, и старинная посуда, что пышно его отражает, — всё до последней вещи принадлежит ему? Эллинор вдруг подумала, что он не живой человек, а фигура, усаженная внутрь портрета.
Оттого, что вид столовой, дышащей историей, и растворённые в ней украшения слишком уж походили на реквизит при нём. Оттого, что казалось, будто всё это до единой вещи сделано ради Кертиса Шиермайума.
Или нет? Может, он кажется мне картиной оттого, что в глазах Кертиса, смотрящего на меня, не мелькает ни капли тепла?
Думая так с лёгкой горечью над собой, Эллинор с запозданием на такт ответила на вопрос.
— Нет. Все слуги в замке только и заняты тем, что обходятся со мной ласково.
— Я рад. Если кто-то будет вас беспокоить, говорите без колебаний. Кто не оказывает должного почтения вам, супруга, тот тем самым пренебрегает мною.
Если называть того, кто беспокоит меня в этом замке больше всех, так это, пожалуй, вы. Подавив желание сказать это, Эллинор просто улыбнулась.
— Благодарю за заботу.
— Я лишь делаю то, что должен.
Эллинор пережёвывала его речи, что и в заботе своей казались бесчувственными, — и до неё донёсся ещё один вопрос, заданный по обязанности.
— А телохранитель, сэр Блейк, тоже хорошо с вами обходится?..
В этом вопросе, в отличие от прежних, странным образом недоставало церемонности. Сочтя это лишь игрой собственного настроения, Эллинор ответила так же легко, как и раньше.
— Да. Он заботлив. И весьма учтив.
— …
В отличие от недавнего, когда в лице его хоть что-то менялось, теперь уголки его губ не дрогнули ни на волос, и Эллинор прибавила будто в оправдание.
— Он всегда ставит мою безопасность превыше всего, и я, к счастью, постоянно чувствую себя под защитой.
И всё же едва заметно окаменевшее лицо Кертиса не смягчилось.
Может, он и сам рыцарь, оттого судит строже? От его непонятного недовольства Эллинор стало не по себе, и она принялась искать причину не там, где надо.
— Что ж, я рад…
Ответ прозвучал лишь спустя время. На его слова, сказанные будто с запоздалым пониманием, что он не откликнулся как подобает, Эллинор тоже не стала раскрывать рта и сделала вид, что поглощена едой.
Кухня великогерцогского дома всегда была превосходной, но на сей раз повар, похоже, постарался особенно: вышло даже лучше обычного.
Но, несмотря на маслянистый блеск оленины по-веллингтонски с хрустящей запечённой корочкой, вкуса Эллинор толком не чувствовала.
По правде, Эллинор была занята не тем, чтобы смаковать плоды поварского усердия, а тем, чтобы привести в порядок мысли. Оттого-то, в отличие от того, как два дня назад она чуть ли не капризом выпрашивала этот ужин, за самим столом она не заводила разговора и хранила молчание.
Стоило ей собраться заговорить, как в голову закрадывалась сдержанность: не слишком ли это жадно? Тревожило, не отдалит ли требование, граничащее с насилием, их и без того не близкие отношения ещё больше.
Но даже это презрение было бы лучше вечных параллельных прямых.
Решив, что уж лучше дотянуться до него хоть непонятной выходкой, чем лечь в могилу, не сделав ничего, Эллинор наконец набралась смелости.
— По правде говоря, на прошлой неделе я встретила Павла в библиотеке.
Голос, разбивший молчание, прозвучал спокойно — куда спокойнее, чем можно было ждать после столь долгих колебаний.
Благодарная себе за это самообладание, Эллинор продолжила, не сводя глаз с собственной тарелки, где еды не убавилось.
— Простите за резкость, но, как ни смотри, он не похож на ребёнка, получившего подобающее наследнику обучение. Быть может, к нему не приставили учителя?
— …
— Мальчик, кажется, изрядно жаждет учения… Видимо, есть обстоятельства, которых я не знаю.
С той стороны стола не донеслось ни звука. Вместо того чтобы поспешно взглянуть в лицо Кертиса, Эллинор подняла стоявший перед ней хрустальный бокал.
Смачивая губы слабым вином, которого оставалось наполовину, она гадала, что он скажет.
Наверное, уклончивое отрицание, а если нет — твёрдый отказ: вам не о чем беспокоиться.
— Похоже, вы подслушали разговор.
Но то, что донеслось с той стороны, не попадало в круг её предположений.
— Хотя и само по себе то, что вы столкнулись с Павлом в библиотеке, разумеется, правда.
Похоже, лишь она одна заблуждалась, полагая, что в тот раз никто ничего не вычитал из лица, с которым столкнулся точно так же.
— Так вот почему Павел занимал вас и раньше? Оттого, что мальчик, кажется, заброшен в этом замке?
Он, в отличие от Эллинор, похоже, давно уже читал её мысли, и говорил спокойно.
— Вы проявили сердечное участие. Но тревога ваша оказалась напрасной.
На эти слова и Эллинор не могла не поднять опущенных глаз.
С каких пор он на меня смотрит? Кертис глядел на неё с безмятежным лицом, на котором не было ни колебания.
— Благодарю за тревогу, но советовать мне, строя догадки на подслушанном, полагаю, нужды нет.
— А что, мои догадки неверны?
На прямой вопрос Кертис ответить сразу не смог. Убедившись из этого, что не ошиблась, Эллинор изобразила такое же безмятежное лицо и продолжила.
— Пусть я и узнала это, подслушав, но правда ведь остаётся правдой?
— Это не то дело, о котором вам, супруга, стоит печься.
— Не оттого ли, что я не настоящая жена вашей светлости?
Но маска, которую она примерила вслед за ним, продержалась недолго.
Похоже, ей никогда в жизни не стать такой же изящно-голубой кровью, как он. Осознав низость своего происхождения через притворство, которое так и не удалось удержать до конца, Эллинор криво усмехнулась.
— А рана ваша зажила? Дело было в темноте, и я тревожусь: не порезались ли вы глубже, чем думали.
— …
— И это, полагаю, тоже напрасная тревога? Ведь ваша светлость — достойный рыцарь, знающий, что такое честь.
Колючие слова посыпались одно за другим. Но кончилось тем, что они изранили руки одной лишь той, кто их бросала. А тот, в кого они попали, оставался невозмутим, будто его ударили мягким цветком.
— Лучше лишиться сустава на пальце, чем всей руки.
Эллинор решительно не понимала, что делает Кертис, произносящий это тёмное сравнение и поднимающий бокал.
Сколько ни старайся, принять и согласиться она не могла, но, вопреки непониманию, упрямая решимость разгоралась в ней всё сильнее.
— Оставим всё прочее, но то, что единственный племянник великого герцога Шиермайум заброшен в учении, похоже, правда.
И потому вместо того, чтобы вскочить и уйти, Эллинор произнесла то, что и собиралась сказать с самого начала.
— В таком случае, полагаю, я могла бы стать его домашней учительницей.
