«Молодой господин» — это, значит…
Эллинор, что запнулась от голоса, донёсшегося изнутри, вскоре осторожно двинулась дальше.
— Верно, в отличие от северных растений, лист у него тонкий и широкий. Северные развивались так, чтобы выдерживать стужу и сильный ветер, а южные — вот так, чтобы получать больше солнечного света.
Похоже, шёл урок географии. Голос немолодой женщины, что на собеседовании говорила, будто предпочитает вести занятия с разными образцами, мягко ложился на слух.
— Что ж, а теперь посмотрим, чем отличаются восточные, которых в этой оранжерее нет? Взгляните сюда…
Эллинор, точно бедный ребёнок, что подслушивает урок, осторожно ступала и медленно шла туда, откуда слышались голоса.
Она не выбрала ни того, чтобы сразу выйти наружу и не мешать занятию, ни того, чтобы просто отогреться у входа и уйти, — из-за тревоги.
С того дня, когда Павел едва не упал с лошади и это едва удалось предотвратить, Эллинор мальчика не видела.
Не то чтобы она вовсе не имела вестей. И Софи, и даже Кертис не раз сообщали ей, что с мальчиком всё в порядке.
Но между тем, чтобы своими глазами убедиться, что Павел ходит и смеётся, и тем, чтобы просто слышать об этом на словах, — большая разница. Тем более что она знала: мальчик находится в руках матери, которую подозревали в жестокости.
Пусть недолго, но Павел был ребёнком, которого учила Эллинор. Она ни разу в жизни не махнула рукой на безопасность детей, прошедших через её руки.
И потому Эллинор, которой захотелось увидеть Павла, пусть и с риском, спряталась за широколистной гортензией и, точно воровка, подглядывала за уроком.
Занятие, похоже, шло полным ходом. Взглянув на кроткое лицо учительницы географии, отобранной после долгих раздумий, Эллинор опустила взгляд ниже.
Виден был профиль мальчика, что по указанию учительницы перебирал пальцами лист на столе.
Слава богу. Как и передавали через третьи руки, Павел выглядел здоровым. То ли он подрос, пока она его не видела, но в глаза бросилась шея, вытянувшаяся с последней встречи.
Вот теперь отлегло. Глядя на мальчика, что выглядел ещё бодрее прежнего, Эллинор мысленно перевела дух и облегчённо выдохнула.
Похоже, у него всё хорошо, так что тревожиться больше незачем. И учительница, кажется, учит на совесть.
Убедившись, что Павел слушает урок будто бы даже усерднее, чем когда учила она, Эллинор с удовольствием на душе собралась отступить — и в этот самый миг…
Она почувствовала, как щеки касается колючий взгляд, которого не замечала, пока подглядывала за уроком.
Неужели. Не забывшая слов, сказанных Кертисом накануне вечером, Эллинор осторожно повернула голову.
Но опасение, о котором она молила, чтобы оно не сбылось, стало явью.
Исадора, что, похоже, и сегодня явилась присутствовать на уроке сына, скрестив руки, смотрела на неё.
Она сидела на стуле позади того места, где шло занятие, и, в отличие от их последней встречи, была опрятно одета.
Рыжие волосы, аккуратно убранные наверх, выглядели изящно, а тёмно-зелёное бархатное платье, лишённое всякой пышности, дышало достоинством знатной дамы.
Оттого её чарующая красота, так подходившая к этой прекрасной оранжерее, выступала особенно ярко, и женщина, не моргая, не сводила с Эллинор глаз.
Душноватый воздух перехватывал дыхание Эллинор, вошедшей сюда в тёплой одежде, что и без того хорошо держала тепло.
Мысль — да ведь я снова ничего дурного не сделала — тут же стёрлась, стоило вспомнить её недавние слёзы.
Хотя вина была немалой. Смирившись, Эллинор вздохнула и уже собиралась извиниться за то, что помешала уроку, — и в этот самый миг…
Исадора опередила её. Бесшумно поднявшись, она кивнула учительнице, что вела занятие, и пошла туда, где пряталась Эллинор.
— Выйдем.
Сказав это будто шёпотом, Исадора прошла мимо незваной гостьи к выходу.
Эллинор, что застыла с несколько удивлённым лицом, вскоре привела его в порядок и пошла следом.
Софи, что с тревожным лицом шла за госпожой, едва они вышли из оранжереи, сообразительно сказала, что достаточно махнуть рукой, если понадобится помощь, и отступила подальше.
Исадора, вышедшая первой, ждала подле оранжереи, там, где чёрная сосна свесила ветви.
К счастью, это было прямо у стены оранжереи, куда просачивалось тепло от греющих камней, и воздух был мягок. Оттого ветер, задевавший щёки, лишь остужал испарину, выступившую в оранжерее, и Эллинор, которой не было холодно, спокойно встала перед ней.
Исадора остановила её так, будто хотела что-то сказать, но какое-то время молчала.
Она долго стояла с застывшим лицом, глядя на мёрзлую землю, будто в нерешительности, и заговорила как раз тогда, когда Эллинор подумывала первой завести речь о мальчике.
— Павел… очень вас любит.
Голос, которого она дождалась после долгого ожидания, нёс в себе неожиданное.
Эллинор, полагавшая, что с большой вероятностью услышит суровый выговор, смотрела на неё, оставив на губах улыбку, надетую точно броня.
Мельком глянув на это лицо, Исадора переложила скрещённые руки и негромко произнесла.
— Впрочем, он вообще всех подряд любит.
— У общительных детей больше шансов вырасти достойными людьми.
Поразмыслив, Эллинор решила обращаться с ней как с несколько своенравной матерью ученика и ответила церемонной улыбкой.
— Павел непременно вырастет хорошим человеком.
Отчего эти избитые слова так задели её за живое, неизвестно, но у Исадоры мгновенно покраснели веки; она долго смотрела на Эллинор и заговорила дрожащим голосом.
— В тот день я не хотела говорить так дурно. Я просто… боялась, что с мальчиком что-нибудь случится, что и он тоже так…
К этому времени и в улыбке Эллинор пошла трещина. Обнаружив, что Исадора неожиданно оказалась человеком, способным извиниться, знатной дамой, что может произнести хотя бы нечто похожее, Эллинор, наоборот, ответила с растерянным лицом.
— Ничего. Такое бывает. Да и Павел не обычный ребёнок. А главное, виновата была моя оплошность.
Исадора, что мялась, точно упрямый старик, впервые в жизни выговаривающий «прости», при этих словах Эллинор вдруг переменилась в лице.
— Не обычный ребёнок?..
Мгновенно застыв лицом, Исадора шагнула к Эллинор и спросила.
— А если не обычный, то какой?
— Простите?
— Если не обычный, то что же такое мой ребёнок?
До чего же непредсказуемый человек, — подумала Эллинор и с растерянным лицом, но уже в ином смысле, чем прежде, принялась объяснять смысл, который, похоже, извратили.
— Я хотела сказать, что Павел не таков, как дети обычного положения. Ведь фамилия Павла — Шиермайум. Он, быть может, станет великим герцогом Шиермайум…
— Это Кертис так сказал? Что мой сын станет наследником, который придёт за ним?
На слова, сказанные, чтобы её успокоить, Исадора набросилась ещё яростнее, точно разъярённый зверь. От блеска глаз вдовствующей великой герцогини, ставшей вдруг свирепой, будто это другой человек, от её безумного возбуждения Эллинор стало не по себе, и она отступила на шаг.
Какая же часть моих слов её так задела, непонятно. Почуяв, что Исадора не в том состоянии, чтобы вести разумный разговор, она собиралась свернуть беседу и уйти — и в этот самый миг…
— Ай!
— Ты что, бежать вздумала?
Сухая, как мёртвая ветка, ладонь стиснула предплечье Эллинор. Откуда в этом хрупком теле такая жёсткая сила? Чувствуя, как ноет схваченная рука, Эллинор пыталась отцепить её пальцы.
— Как невежливо. Отпустите.
— Скажи прямо — отпущу. Кертис, этот человек, говорил, что сделает моего сына наследником?
— Сначала отпустите…
— Почему не отвечаешь! Сказала же — ответишь, отпущу!
Исадора кричала почти как безумная, схватила её за обе руки и принялась беспорядочно трясти. Да что с ней такое? Будто то, что Павел станет наследником, — какое-то бедствие…
— Мало было отнять у меня одного любимого человека — так зачем ещё и сына отбирать! Да зачем же!
Любимого человека? Отнять? На дикие слова, что выкрикивала обезумевшая женщина, Эллинор уже готова была почти закричать в ответ: да о чём же вы сами говорите? — и в этот самый миг…
— Довольно.
За спиной раздался тяжёлый голос.
— Отпустите её.
И в тот же миг сзади протянулась длинная крепкая рука — точно рука самой смерти.
