Кертис, учтиво и уже во второй раз наотрез отказавший ей, посмотрел сверху вниз на Эллинор, что не могла скрыть растерянности, и произнёс:
— Отобедать вместе лучше в другой раз. Билл, распорядок…
И всё же по сравнению с прежним отказом кое-что стало лучше.
— Послезавтра вечер свободен. Точнее, если сдвинуть дела пораньше, время, кажется, удастся высвободить.
А именно: он попытался твёрдо назначить следующую встречу.
Кертис подхватил слова помощника, что сообразительно сверился с книжкой и ответил.
— Условимся на послезавтрашний вечер. Или вам удобнее другой день?
Перемена в нём, как ни странно, выглядела попыткой наверняка отделаться от женщины, оказавшейся не из простых. Уж лучше поскорее исполнить желаемое и поскорее отдалиться.
— Нет.
Ну и пусть. Моей первой целью было создать время, которое мы проведём вместе.
— Мне подойдёт любой день.
Впрочем, вторая цель у меня та же, что и первая.
Легко добившись желаемого, Эллинор закрыла книгу и свежо улыбнулась.
— Тогда до послезавтрашнего вечера.
* * *
— Приведи его.
Кертис равнодушно смотрел сверху вниз на женщину, что впилась в него налитыми кровью глазами.
— Приведи, я сказала — приведи!
Женщина твердила одно и то же, точно попугай, выучивший единственное слово, и тряслась всем телом, будто вот-вот забьётся в припадке.
Мельком глянув на её иссохшие руки, Кертис сухо произнёс.
— Он уже мёртв.
— Я знаю, что не мёртв. Думаешь, никто не догадается? Ты его в подземелье спрятал!
Взревев, точно зверь на цепи, женщина принялась швырять всё, что попадалось под руку.
— Думаешь, тебе это сойдёт с рук? Я мать Павла! Мать Павла Шиермайума, сына твоего брата!
Павел Шиермайум. Слушая это имя, что казалось ему таким же вздорным, как его собственная брачная клятва, Кертис повторил то же самое.
— Он уже мёртв.
На эти слова в него всё-таки полетел стакан. Я ведь велел убрать всё, что бьётся. Думая о том, что нерадивую горничную надо заменить, Кертис уклонился от стакана, готового стать оружием.
Не попав в цель, стакан ударился о стену и разлетелся вдребезги. Осколки, рассыпавшиеся по полу, поблёскивали и шептали, будто насмехаясь над ним.
Да. Это сын моего брата, Павел. А она — женщина, которую мой брат так любил, Исадора Шиермайум…
— Этот замок отнял у меня всё, что я любила.
Разбивая воспоминание о брате, что держал на руках первенца и был счастлив так, будто заполучил весь мир, Исадора мрачно его прокляла.
— И ты умрёшь так же, как мой муж. Точно так же, как он, — страшно, преданный тем, кому доверял больше всех…
Кертис поднял голову от осколков, что над ним насмехались, и посмотрел на женщину перед собой.
В глазах женщины, что сидела на полу, распустив как попало огненно-рыжие волосы, не осталось и следа той живости, какая была в них при жизни брата.
В зелёных глазах, похожих на выжженный лес, были только злоба и отчаяние. Кертис, что всё-таки схватил её за лодыжку, когда она хотела сбежать, и посеял в этих глазах безнадёжность, спросил как по обряду.
— Вы любили моего брата?
Исадора, что бормотала одни проклятия, точно помешанная, на этот вопрос резко вскинула голову.
— Вы правда любили моего брата?
Прочтя в этих словах едва скрытые муку и терзание нового великого герцога, Исадора запрокинула голову и рассмеялась.
Смеясь громко — то ли как человек, наконец вырвавший руками сердце врага, то ли, напротив, как добыча за миг до звериной пасти, — она задыхаясь проговорила.
— Любила ли?
Зелёные глаза, что неизвестно с каких пор плакали, были совсем мокрыми. Роняя кровавые слёзы этими безумными глазами, она прошептала свою злую отповедь.
— В этом замке я любила лишь одного человека.
* * *
После того как Кертис утихомирил Исадору, что время от времени поднимала шум, надрываясь и требуя вернуть ей того человека, дело, которое ему предстояло, было известно заранее.
— А мазь…
— Няня уже намазала. Всё хорошо.
Кертис смотрел сверху вниз на племянника, что с серьёзным лицом прятал руку.
Как всегда, раны на руке мальчика были всего лишь царапинами. Ведь то, как Исадора мучила сына, было лишь способом вызвать его к себе.
Но, даже зная это, он не мог не тревожиться.
Оттого ли, что рука эта слишком хрупка? Или оттого, что в лице мальчика видится покойный брат?
Не пытаясь разобраться, что из этого ближе к правде, Кертис внимательно вгляделся в лицо племянника.
Рыжие волосы, будто вылитые из расплавленного солнца, зелёные глаза, вобравшие густую листву, необыкновенно белая кожа и пухлые губы — мальчик был вылитая Исадора. В лице ребёнка, которого брат любил без памяти, не было и следа его самого.
Он молча смотрел в лицо племянника, по которому нельзя было ничего угадать, а потом со вздохом опустил взгляд. Даже ему смотреть на лицо Павла долго было мучительно.
— Что же ты не в комнате.
— Душно стало. Сейчас пойду.
Павел, что вышел в коридор наверняка из тревоги за мать, говорил не по-детски и, наоборот, сам старался успокоить взрослого.
— Пойду к себе, почитаю и лягу. Я в библиотеке набрал целую кучу интересных книг.
Кертис пристально смотрел сверху вниз на слишком рано повзрослевшего ребёнка и невзначай спросил.
— Какие же?
— Э-э, ну, и-исторические… и ещё…
Даже на простой вопрос, что за книги, он теряется и стыдится. Досадуя на бесчинства Исадоры, что без конца мешала обучению ребёнка, Кертис посмотрел на няню, стоявшую рядом с Павлом.
— Книги он и правда выбрал. Только вот в тех, что он принёс, было много старого юсисского…
Няня, приняв, похоже, этот взгляд за упрёк, склонила голову, точно виноватая, и пояснила.
— Я хотела почитать ему сама, пусть и с моим убогим умением, но побоялась: образования мне слишком недостаёт, и как бы не вышло ещё хуже. Прошу прощения.
— Я не виню тебя.
Поправив недоразумение няни, на которую и так свалилось непосильное бремя, Кертис мысленно цокнул языком.
Исадора, что испытывала перед горами Сиовик чудовищный страх, из последних сил не давала сыну вырасти рыцарем.
И мешала она не только урокам фехтования и верховой езды. Она остервенело срывала всякое учение, что помогло бы Павлу стать наследником Шиермайум.
Будто так можно было уберечь Павла от смерти в когтях монстров.
Помня, как Исадоре мало было выгнать всех домашних учителей Павла и она устроила ещё и скандал с попыткой навредить себе, Кертис смотрел непростым взглядом на ничего не подозревающего ребёнка.
— Если бы вы дали мне… совсем немного времени…
Стыдясь, видно, что до сих пор не умеет читать на старом юсисском, Павел завозил пальцами и сказал будто в оправдание.
— Пусть не всё, но я постараюсь… научиться читать.
— Одними твоими стараниями этого не добиться.
Жестоко, но верно. Самому освоить юсисский — сложный мёртвый язык — и изучать по нему древние тексты трудно даже небывалому гению. А уж ребёнку, которому всего десять.
— Не берись за такое трудное; почитай что-нибудь лёгкое и засыпай.
От совета Кертиса лицо Павла заметно поникло.
Он и сам это видел, но слов, чтобы утешить мальчика, не находилось, и Кертис стоял, глядя на племянника с потемневшим лицом.
А в конце коридора, куда дотягивался край его тени, за углом, ведущим к лестнице, пряталась Эллинор — она с побледневшим лицом прикрывала рот.
Подняться на этаж, где была спальня Исадоры, её заставил порыв.
Изначально, добившись своего, она собиралась выйти из кабинета великого герцога и отправиться к себе в спальню. И до своего этажа даже дошла.
Но в тот самый миг, когда она собиралась ступить в коридор, ведущий к комнате, некий голос ею завладел.
А тебе не любопытно? Почему он пошёл за няней Павла. Почему тот, кто наотрез отказал тебе с ужином, сославшись на распорядок, при словах няни о деле Исадоры сразу же покинул кабинет.
Этот шёпот был о том, что хотелось узнать и одновременно не узнать никогда. Вопрос, на который хотелось махнуть рукой — и вместе с тем докопаться до ответа и изранить себе сердце.
В конце концов победило желание найти улику.
Низменное любопытство — увидеть дно человека, которым так восхищалась.
Охваченная им, Эллинор в конце концов не пошла в коридор, где была её спальня, а шагнула на лестницу, ведущую на верхний этаж, где жили Павел и Исадора.
И, остановившись за углом перед проходом к спальням, услышала чей-то отчаянный крик.
