— Да. Но, похоже, в ненастье она сбилась с дороги, до входа в горы так и не добралась и была найдена замёрзшей неподалёку. Караульный спохватился, понял, что натворил, и вместе с другими стражниками вышел на поиски, но тогда уже…
Софи не смогла продолжить и на миг уставилась в пол. Но, вопреки опасениям, голос её, зазвучавший после короткой передышки, был сухим, без единой слезинки.
— Она с самого начала вышла, чтобы умереть. Миссис Ховард, как говорили, родилась здесь, в великогерцогстве. Не тот она человек, чтобы не знать: выйти за стену после заката, не имея при себе оружия, — чистое самоубийство.
Проговорив это нарочито холодно, будто отрезая, Софи со вздохом прибавила:
— Жалко только детей, что остались.
— У четы Ховардов были дети? Сколько? Совсем маленькие?
— Кажется, я слышала, что двое… К счастью, они, должно быть, не такие уж маленькие. Старший, наверное, уже сам может заработать себе на хлеб.
Сказав это, Софи замахала рукой перед Эллинор, что стояла с серьёзным лицом:
— Так что вам не стоит так тревожиться. На Севере это сплошь и рядом.
Софи, встревоженная чересчур мрачным лицом госпожи, спохватилась и постаралась сказать это полегче, но последние её слова, напротив, вонзились Эллинор глубоко в грудь.
И такое здесь сплошь и рядом. Эллинор отвела взгляд от Софи, у которой на лице было написано, что она корит себя за лишние слова, и вспомнила похороны стражника, где недавно побывала.
Кертис был прав, когда говорил, что похорон павшего в бою с монстрами убогими не оставят. Похороны Кевина Ховарда не были пышными, но были величавы и строги настолько, что почтение к покойному чувствовалось безошибочно.
Дело было, вероятно, и в том, что на них лично присутствовали не только великий герцог, но и великая герцогиня. Жену стражника, ныне тоже покойную, Эллинор тогда не увидела — говорили, что та лежит без чувств; но мать его, с опухшим от слёз лицом, благоговейно склонила голову.
— Благодарю его светлость великого герцога и её светлость великую герцогиню за милость, безбрежную, как море. Сын мой, достигший рая, ныне покоится на груди у Бога и, верно, смотрит на это с благоговением.
И при этом твёрдо стояла на том, что сын её спасён. Вспомнив её удивительно твёрдое лицо, Эллинор вдруг поднялась с места:
— Софи, ты не могла бы принести несколько греющих магических камней из тех, что выделены на мою долю?
— Греющих магических камней? Это дело нетрудное, но… для чего они вам?
— Хочу их отнести.
Сказав только это, Эллинор направилась в комнату, где висели её платья, чтобы собраться в дорогу.
— Магические камни ведь и на Севере дороги.
Софи пришла помочь ей собраться, но по лицу её было видно, что слов госпожи она не поняла, и Эллинор с запозданием прибавила:
— А драгоценности — это слишком обременительный подарок.
Поняв смысл сказанного на такт позже, Софи с мгновение смотрела на госпожу, а потом поспешно склонила голову.
— Вы совершенно правы…
В голосе, что поддакнул чуть позже, чем поклонилось тело, была едва различимая влага.
Так что это и вправду можно назвать случайностью. То, что в доме четы Ховардов, куда Эллинор пришла с добротными магическими камнями, чтобы утешить осиротевшую семью, она столкнулась с Кертисом.
Но, хотя она из кожи вон лезла, лишь бы его увидеть, именно в это мгновение она ему не обрадовалась.
Не могла обрадоваться. Чувствуя, как тревога и жалость, пересилившие всякую радость, тяжело придавили ей грудь, Эллинор смотрела на него, утешавшего жительницу домена.
— Это я, я, никчёмная…
Пугающе стойкое, поразительно твёрдое поведение матери на деле было, похоже, игрой, которой она защищала себя.
Женщина, потерявшая вслед за сыном и невестку, выглядела так, будто вот-вот рухнет.
— Это я, никчёмная, проводила и ту, что была мне как дочь. Не надо было её попрекать: «Опомнись наконец, хватит думать о покойном муже, подумай о живых детях»!..
Та, что распростёрлась на полу и рыдала в голос, будто состарилась за краткий срок. Женщина, в один миг ставшая старухой, вцепилась Кертису в ноги и взмолилась:
— Ваша светлость, прошу вас, благословите Эйми. Чтобы она благополучно упокоилась на груди у Бога, чтобы до самого конца не дрожала от холода, умоляю…
Старуха молила так, будто Кертис был богом, властным проводить умерших в рай, но Кертис был рыцарем, а не священником. В империи всякому, кто не принял рукоположения, было запрещено самочинно читать заупокойную молитву.
— Да будет ей вечный покой…
Зная, что нарушает закон, Кертис всё же вознёс молитву за умершую.
— Да воссияет ей свет вечный.
Нет, это была служба не за мёртвую, а за живую. Молитва за несчастную старуху, которая о сыне могла верить, что он благополучно достиг рая, ведь он погиб, охраняя стену, — но тревожилась, что глупая невестка, умершая в блужданиях по горам, могла и не быть принята Богом.
— Да обретёт она по милости Божьей мир и покой.
Эллинор неотрывно смотрела на него — на то, как умело он утешает осиротевшую семью, как поднимает с полу дрожащую у его ног жительницу домена.
И то, что на это наложилась сцена, увиденная давным-давно на землях пансиона Роделайн, было неизбежно.
«Ты будешь жить».
Начало того дня, что заставил её влюбиться, что наградил её горячкой, перевернувшей всю жизнь.
«Ты будешь жить, Брок».
Это драгоценное воспоминание, которое она рисовала в душе сотни раз и которое до сих пор могла воскресить отчётливо, почему-то в это мгновение вспомнилось иначе.
Тогда — когда он прижимался губами ко лбу рыцаря с гниющей плотью, когда, зная, что смерть уже на пороге, Кертис лгал ему, что он будет жить.
Какое же лицо было в тот миг у Кертиса?
Лицо Кертиса, которого она тогда не разглядела — потому что была поглощена лишь выражением спасения на лице умирающего, потому что смотрела на больного, проецируя на него себя, — наконец проступило отчётливо.
Тогда у него наверняка было такое же сокрушённое лицо, как сейчас у неё перед глазами.
Будто он взвалил на себя отчаяние того, кто молил у его ног; будто вместо него шёл в ад.
Лицо жертвенного агнца, что надел на голову венец страданий, сплетённый и поднесённый ему теми, кто чтит его как живого бога, и в одиночку тащит повозку.
Почему я поняла это только сейчас? Ведь он всегда прятал под тонкой скорлупой, закованной в бесстрастие, ту муку, что и сама бьётся и молит о спасении.
В миг, когда она это поняла, ей перехватило дыхание. Довольно было украдкой взглянуть на груз ответственности, что лежал у него на плечах, чтобы ощутить это давление и задержать дыхание.
Сами собой навернулись слёзы. И эти слёзы, что так и стояли в глазах, не решаясь пролиться, увидел Кертис, обернувшийся на шорох.
Она увидела, как в его синих глазах, всё это время мёртвых, как у трупа, забрезжил слабый свет.
Взгляд, вымазанный смятением, тревогой и растерянностью, скользнул по ней. Сам он был связан по рукам и ногам осиротевшей семьёй, что просила ещё молитв, и не мог двинуться с места — и всё же, не сумев сдержать беспокойства, что-то приказывал стоявшему рядом рыцарю.
Тот, кто принял приказ, был рыцарем, хорошо знакомым и Эллинор.
— Ваша светлость.
Чед Хьюз с неловким лицом подошёл к Эллинор и осторожно её поддержал.
— Вы слишком бледны. Холодно, пройдёмте в карету.
На слова доброго рыцаря Эллинор хотелось ответить, что не нужно. Но смотреть на него, то и дело косившегося в её сторону, чтобы проверить, как она, было слишком тяжело.
Всё равно, останься она здесь, только и будет, что беззвучно плакать, а Кертису от этого никакого проку.
Поняв, чего она стоит, Эллинор — пока не расхворалась и не заставила его тревожиться ещё сильнее — двинулась туда, куда вёл её Чед.
— С вами всё хорошо?
Чед растерянно смотрел на её светлость великую герцогиню — побелевшую, с катящимися по щекам слезами.
Хорошо хоть карета оказалась поблизости. Не гнать же знатную даму в таком состоянии пешком до внутреннего замка.
Не сделалось ли ей дурно от холода? Или её так придавило то, что она увидела у осиротевшей семьи?
Чед, неспособный до конца понять тонкую душу дамы, только и делал, что осторожно за ней наблюдал.
— Его светлость…
Эллинор, вытерев слёзы платком, что подал ей Чед, спросила глухим голосом:
— С ним такое часто случается?
А, так ей стало больно от этого зрелища. Только теперь угадав причину её слёз, Чед с облегчением от того, что дело не в болезни, разомкнул губы:
— Да, пожалуй. На Севере люди гибнут от монстров нередко.
— Настолько часто, что это сплошь и рядом?..
— Ха-ха, да.
Смеяться тут было не над чем, да? Эллинор снова помрачнела и продолжала молчать, и Чед как раз раздумывал, не перевести ли разговор на другое, когда она осторожно спросила:
— А вам, сэр Хьюз… доводилось переживать такое горе?
На эти слова Чед слабо улыбнулся и медленно покачал головой.
— Нет.
Виноватый голос выплюнул постыдную исповедь:
— Со мной такого не случалось.
