Он знал, что многие семьи — а особенно знатные дома высокого положения — далеко не всегда живут в согласии.
Великогерцогский дом Шиермайум был тем редким случаем, когда при всей высоте своей чести им удавалось и это трудное дело.
В пору, когда отец и мать были живы, когда у всех в семье были целы руки и ноги, маленький Кертис Шиермайум был счастлив, сам того не сознавая.
Каждый день был весёлым, а завтрашний ждали с нетерпением. И игра в войну со старшим братом, и верховые прогулки с матерью, и тайные вылазки с отцом за вкусными сластями — всё это было до крайности весело.
Он этого не осознавал, но, кажется, чувствовал, что он особенный.
Иначе мгновения тех лет не сохранились бы так ясно.
Иные воспоминания тем жесточе кромсают того, кто их хранит, чем они отчётливее.
Для Кертиса, которому после короткого времени, переполненного счастьем, пришлось босиком идти по отравленному терновнику, таким было детство.
Насколько весёлыми были тогдашние игры с братом, насколько ласковой была материнская забота, насколько сладкими были сласти, которыми кормил отец, — настолько же мучительным и тягостным ощущалось оставшееся время.
Лучше бы я с самого начала не знал, что такое счастье. Оттого что оставались отчётливые, мягкие воспоминания, лезвия, впивавшиеся в ступни, были ещё безжалостнее.
Одно время он даже хотел вырезать всё время, проведённое с семьёй.
Оттого, что, не будь этого, он, кажется, без колебаний отрёкся бы от долга и покончил бы с этой жизнью.
Но отречься от фамилии Шиермайум Кертис так и не смог.
Из-за одного клочка памяти о любви, что, точно проклятие, прикипел к уголку его сердца.
Воспоминание о том, как вся семья уснула вместе в комнате младшего сына, которому приснился дурной сон, заставляло его остервенело исполнять долг Шиермайума.
Оно заставляло приносить его жизнь в жертву, чтобы она стала пищей для других, заставляло из последних сил отвечать за тех, кто превращал его в живого призрака, и в конце концов вынуждало покорно принять и подступающую смерть.
И не давало сломаться даже перед жалким концом единственного оставшегося родича.
Воистину это было настоящим бедствием — ярмо по имени «любимая семья», что опутало его, точно проклятие.
Правда ли, что с Павлом всё хорошо?
Он какое-то время втягивал сигару так, будто вредный дым был единственным дозволенным ему дыханием, и обернулся с призрачно-белёсым лицом, когда занималась заря.
Правда ли, что Исадора оставила ребёнка в покое…
Имя той, о ком он обычно нарочно старался не думать, всплыло оттого, что в душе всё же осталось последнее слово брата.
Грехи, которые он так и не смог убить и уничтожить. Вспомнив конец брата, что накладывался на концовку сна, он подумал о мужчине, запертом в подземелье.
Оно. В тот миг, когда он вспомнил о том, что уже больше десяти лет ржавеет, не в силах даже сгнить, на губах появилась кривая усмешка.
Усмешка держалась недолго. Вспомнив, что давно его не видел, Кертис решил, что надо бы спуститься в подземелье — хотя бы затем, чтобы проверить ход.
Заодно не мешало бы подправить колёса тележки. Чтобы тому, кто придёт после меня, не мучиться.
Он положил на стол наконец догоревшую сигару и как раз решил, что пора в купальню, — и в этот самый миг…
В голове у него, что невзначай строил планы на время после своей предопределённой смерти, мелькнуло лицо женщины, ворвавшейся в его жизнь, точно несчастный случай.
«На один день больше, чем прежде».
«Четыре дня в неделю обедайте со мной».
Руки женщины, что говорила ему это с глазами, блестевшими до странности ярко, вопреки его опасениям были целы.
То же было и с лицом, о котором он втайне тревожился: не погружено ли оно в ненужное чувство вины или в печаль, которой незачем быть.
Опрятное лицо было, как всегда, чистым, точно лист, которого ни разу не касалась кисть. Лицо, что улыбалось, ничуть не догадываясь, что скрыто в подземелье этого замка, выглядело даже простодушным.
Впрочем, она и правда простодушна. Судя по тому, что даже не заметила знака, посланного ей, чтобы бежала, и тут же снова обратилась с той нелепой просьбой.
Кертис подумал, что и сам он, вчера вечером снова покорно кивнувший, изрядный безумец, и посмотрел за окно.
Тьма незаметно рассеялась, и рассвет уже шагал по унылому саду.
Даже в этой холодной земле ночь в конце концов уходит и приходит утро, и новое солнце утешает землю, что всю ночь дрожала во тьме и стуже.
Кертис пристально смотрел на медленно светлеющий вид за окном и на собственное отражение, похожее на тень, что соразмерно этому таяла, а потом отвернулся.
Четыре дня в неделю. Один из них приходился на сегодня.
Чтобы освободить весь вечер целиком, нужно было пошевеливаться.
Кертис без колебаний повернулся и направился в купальню.
Трапезы с Эллинор Шиермайум, которых стало на один день больше, теперь были закреплены за вечерами, свободными от прочих дел.
Особой причины тут не было. Просто хлопотно было всякий раз отдельно сообщать, обед это или ужин, да и ходить в столовую и обратно посреди дня казалось неразумной тратой времени.
Закреплённые за вечерами встречи обыкновенно кончались, растратив час с небольшим. За этим ужином, который, ешь он один, наверняка уложился бы в одну десятую этого времени, Кертис по большей части играл роль слушателя.
По сравнению с нерадивым слушателем, что только и повторял «вот как» да «и что же?», рассказчица была весьма усердна.
И не только усердна, но и умела. Ведь Кертис иногда ловил себя на том, что, всерьёз заслушавшись её рассказом, не замечал, как стынет еда.
Но случалось это очень редко. В большинстве случаев он просто сидел, будто настороже, перед женщиной, само обладание которой фамилией Шиермайум всё ещё казалось ему нелепым.
Настороже? Что за нелепость. Ведь у женщины, что прежде служила учительницей в женском пансионе, были такие тонкие запястья, что она не то что мечом — фруктовым ножом с силой не махала.
Прекрасно это понимая, Кертис всё же часто не мог отделаться от мысли, что похож на сторожевого пса.
Причины этой нежданной мысли он не знал. Просто терпел тревогу, накатывающую подобно шестому чувству, и пережидал время, пока Эллинор Шиермайум щебетала, точно жаворонок.
— Вы и в детстве плохо переносили острое?
То ли зная, о чём он думает, то ли нет, то ли считая, что это неважно, женщина время от времени бросала что-нибудь ни с того ни с сего.
— И разборчивы в еде тоже с детства?
— Особой разборчивости в еде у меня нет. Это основная добродетель военного…
На этот само собой разумеющийся ответ Эллинор лишь протянула «хм-м» и оставила многозначительную улыбку.
От её манеры — она была младше на шесть лет, а держалась странным образом как старшая — Кертис едва не поддел её: а сами-то вы разве не откладываете каждый раз морковь?
Вы ведь и жирное мясо, где все нужные вещества, с большой вероятностью оставляете, и выбираете одни только овощи посвежее, а картофель, если он не запечён, и в рот не берёте.
Но, имея вдоволь оружия, чтобы поставить её в неловкое положение, он этого не сказал — потому что сознавал: он, в отличие от Эллинор, взрослый, которому положено вести себя зрело.
А главное, самолюбие не позволяло препираться из-за разборчивости в еде с ребёнком, который в ту пору, когда он бился с монстрами, получал абрикосовый тарт из родительских рук.
Правда, теперь, в отличие от прошлого, сладкое она, похоже, разлюбила.
Кертис ненадолго умолк, вдруг ощутив течение лет, — и в этот самый миг…
— А Павел… привыкает ли он к новым учителям?
Эллинор, что и на сей раз выбрала не чёрный чай, как он, а каркаде, прервала его раздумья и осторожно спросила.
— Занятия ведь идут уже неделю. Учителя, назначенные по каждому предмету, наверное, успели пройти круг. Интересно, как всё сложилось.
На вопрос, который она явно задала после нескольких колебаний, Кертис ответил без промедления.
— Мне доложили, что привыкает хорошо.
Он предвидел, что она спросит, и заранее получил доклад.
Отбор учителей для Павла — та самая причина, по которой возобновились совместные трапезы, — завершился две недели назад вторым собеседованием. Эллинор и Кертис после обстоятельных бесед и обсуждений выбрали племяннику учителей геометрии и истории, географии и древнего юсисского.
Как он и ожидал — нет, на деле куда больше, чем ожидал, — Эллинор оказалась полезна.
По правде, не будь её, Кертис поручил бы это старшей горничной и главному дворецкому и получил бы лишь доклад о результате. А потом досадовал бы и вздыхал над возникшими неурядицами.
Но Эллинор внимательно изучила послужные списки учителей и заставила проверять, подойдёт ли человек не только Павлу, но и Исадоре.
— Исадора с большой вероятностью захочет присутствовать на уроках сына. Лучше сразу выбрать того, кто выдержит такое давление и сможет вести занятие смело.
И суждение Эллинор оказалось верным. Исадора, что изображала великодушие, едва занятия начались, тут же заявила, что будет присутствовать с самого первого урока.
Должно быть, боялась, что без неё учитель выкинет какую-нибудь глупость вроде урока фехтования.
Вспомнив доклад о том, что она присутствует на каждом уроке сына, Кертис заговорил.
