Кертис, что одной рукой поддерживал Эллинор, а в другой держал серебряный поднос с десертной тарелкой, всю дорогу до дивана в приёмной издавал дребезжание.
Слушая этот легкомысленный шум, точно музыку, Эллинор молила, чтобы приёмная сделалась необъятной, как море.
Знаю, что невозможно, но пусть ковёр под ногами волшебно удлинится. А если нельзя и этого — пусть у дивана вырастут ноги и он убежит подальше.
Но нелепые мечтания, которыми она грезила, желая хоть немного дольше побыть в его крепких объятиях, не сбылись, и Эллинор в конце концов пришлось убрать руку с его локтя.
— Садитесь поудобнее.
В отличие от Эллинор, что с сожалением на лице и видом человека, которому деваться некуда, как можно медленнее отстранялась от него, у Кертиса было лицо человека, которому лишь теперь позволили дышать.
Он тяжело переводил задержанное дыхание, точно потерпевший крушение, что едва добрался до суши. С лицом настолько облегчённым, что иначе и не подумаешь, он усадил Эллинор на диван и поставил серебряный поднос на стол.
— Я позову домашнего лекаря. Если вам ещё что-нибудь нужно…
Кертис, что всю дорогу, пока вёл её, был напряжён до окоченения — будто от долгого прикосновения к ней умрёт, — покончив с делом, тут же вознамерился уйти.
— Мне, кажется, стало лучше, как только я попала в тепло.
Встревоженная его резкостью, Эллинор торопливо заговорила и удержала его.
— Кстати, как вы сказали, называется этот плод?
— Тарка. Но, даже если сейчас вам хорошо, неизвестно, когда станет хуже, так что я схожу и поскорее приведу лекаря…
— А как его едят?
Эллинор раз за разом перебивала его и смотрела снизу вверх блестящими глазами.
— Ну? Научите меня, как его есть.
— …
Кертис вгляделся в её янтарные глаза, слишком живые для больной, и, будто наконец о чём-то догадавшись, чуть прищурил один глаз.
— Я ведь этот плод и правда вижу впервые в жизни.
Не смутившись его недоумением, Эллинор мягко его поторопила.
— Хочу узнать, как его едят.
— Просто подцепите вилкой и съешьте разом…
Кертис, с запозданием сообразивший, что пошатывание Эллинор было всего лишь притворством, чтобы затащить его в комнату, объяснил это несколько надувшись.
— Как едят клубнику или чернику.
— Но это ведь не клубника и не черника.
На эти дурацкие слова, в которых она уже и не притворялась, будто не знает, и откровенно выказывала одну лишь жадность — удержать его рядом, — Кертис больше не нашёл что ответить.
Он лишь без конца проводил ладонью по лицу, а уши всё никак не возвращались к своему обычному цвету.
— Покажите мне.
С сияющей улыбкой разглядывая лицо мужчины, угодившего в силок, Эллинор ухватилась за край его плаща.
— Как его едят. Подробно.
А потом медленно потянула его к себе.
Сила была ничтожной. Собери Эллинор всю свою силу до последней капли, ей всё равно не свалить его с ног.
Но Кертис — точно так же, как Эллинор недавно пошатнулась от крохотного подноса с десертной тарелкой, — не совладал с её ничтожной силой и нехотя поддался.
Он сел в изрядной мере по собственной воле, но лицо сделал такое, будто его усадили подавляющей силой.
Мало того, он с запозданием обнаружил, что сел не напротив Эллинор, а рядом, и растерялся; вид у него был до того забавный, что Эллинор, забыв, что ей полагается его умасливать, рассмеялась вслух.
Кертис чутко откликнулся даже на этот тихий смех. Он дёрнул плечами, точно настороженный дикий зверь, оттого что расстояние оказалось меньше, чем он думал, — а на негромкий смех Эллинор посерьёзнел и посмотрел на неё.
То, что в его синих глазах смешались непонятная обида и укор, было, должно быть, не одним лишь её воображением.
Глядя на Кертиса, что не знал, куда себя деть от малого расстояния между ними, Эллинор отчего-то почувствовала, что он не старше её, а куда моложе.
А ведь Кертис — железный рыцарь, проживший жизнь несравнимо суровее моей. А ведь он великий герцог Шиермайум, что всю жизнь отвечал за жизнь и смерть стольких людей, скольких мне и не осилить.
А сейчас он отчего-то кажется неумелым и простодушным мальчишкой, для которого всё это впервые.
Этот новый его облик, который наверняка был лишь её выдумкой, ей не претил. Какое там — она только сильнее его полюбила.
С чувством, будто и сама она стала такой же девочкой, — будто гладит бродячего пса, у которого впервые появился хозяин, — Эллинор заговорила.
— Значит, надо есть вот так?
Каким бы незнакомым ни был плод, где найдётся человек, не знающий, как есть уже очищенный фрукт?
Бросив глупую затею удержать мужчину, что собирался уйти, Эллинор решила попробовать тарку.
— М-м…
Но это оказалось непросто. Возможно, отчасти и оттого, что она и вправду была недотёпой.
Эллинор с растерянным лицом смотрела на ярко-красный плод, похожий на зерно граната, увеличенное раз в пять, — он всё ускользал, сколько ни пытайся наколоть его вилкой.
— Да почему же…
— Он ещё не растаял, так что удобнее будет подцепить его вилкой снизу.
Кертис молча смотрел на её напрасные попытки, будто прикидывая, снова ли она играет, и в конце концов вздохнул и протянул руку. А потом, следя, чтобы не коснуться кожей, забрал у неё вилку и поддел одну ягоду тарки.
— Вот так.
Вилкой, оказывается, надо пользоваться как ложкой. Эллинор смотрела на плод, о скользкости которого, точно у льда, и не подозревала, и глаза у неё стали изумлёнными.
Лишь увидев эти удивлённые глаза, Кертис, похоже, понял, что на сей раз она его не обманывала, и едва заметно улыбнулся.
— Попробуйте.
Кертис осторожно, чтобы поддетая ягода не свалилась, хотел передать вилку Эллинор. Но Эллинор не дала ему поступить по-своему.
Вместо этого она мягко взялась за тыльную сторону его ладони, державшей вилку, и плавно потянула к себе.
Кертис, что и в миг передачи вилки изо всех сил старался не соприкоснуться кожей, от нежданного касания дёрнулся, будто обжёгся, — но Эллинор не обратила на это ни малейшего внимания.
Ведя за собой руку с проступившими жилами, она поднесла вилку ко рту. Полупрозрачная ягода тарки, чьи края будто были обёрнуты льдом, втянулась в приоткрытые губы.
Опустив глаза, Эллинор смаковала вкус плода, который пробовала впервые.
Плод, который она нарочно съела из рук Кертиса, был холодным, как шербет. Но не твёрдым, как лёд, — и Эллинор поняла, почему он говорил, что есть надо скорее, пока не растаяло.
Мякоть плода, чьё имя было ей незнакомо, во рту, где было горячо, тут же размякла. Похожий не то на переспелый, размякший персик, не то на очищенный и раздавленный виноград, он с каждым укусом источал сладкий сок.
Освежающе. Вот что она почувствовала с первого укуса. Ей не терпелось скорее сообщить своё благосклонное мнение о тарке, которую Кертис добыл ради неё, и Эллинор подняла опущенные глаза.
— Правда очень вкус…
Но восторга своего она не договорила.
Потому что с запозданием заметила: лицо мужчины, сидевшего рядом, покраснело не меньше тарки, которую она только что проглотила.
Мужчина застыл, так и не высвободив руку с вилкой из её пальцев, и лицо у него было такое, будто ему за шиворот плеснули кипятком.
Нет, даже у человека, которого нежданно сварили, лицо не покраснело бы так. Настолько растерянным было лицо, которым он смотрел на неё сверху вниз.
Что же он себе вообразил? С недоумением вглядываясь в разгорячённые синие глаза, Эллинор перебрала в уме, что она только что делала.
Но, сколько ни думай, всё, что было, — она съела тарку, одолжив его руку. Всё, что было, — вместо того чтобы перекладывать вилку со скользким плодом из руки в руку, она наклонилась и приняла её ртом.
Что же в этом такого постыдного, чтобы делать такое лицо? Ничего не понимая, Эллинор как раз подумывала спросить у него напрямую.
— Я, пожалуй, пойду.
Кертис опомнился первым и попытался быстро сбежать.
— Ещё одну.
Куда это. Но и Эллинор откликнулась не менее проворно.
— Дайте мне ещё одну.
Опыта быть оставленной в одиночестве мне хватило и первой ночи. Эллинор, что накопила опыт из бессчётных воспоминаний о том, как от неё отворачивались, отбросила и приличия, крепко ухватилась за край его одежды и потребовала.
— Иначе, кажется, простуда не пройдёт.
— …
— Ну?
Кертис в конце концов не смог отвернуться от её требования.
Его тонко дрожащие пальцы потянулись к тарке, красной не меньше его лица, и вернулись к губам Эллинор.
Это повторилось несколько раз. Всякий раз, как Кертис дёргался, собираясь уйти, Эллинор бормотала «ещё одну, ещё одну» и усаживала его обратно.
Захоти он по-настоящему — мог бы в любую минуту отстранить её и уйти к себе. Ведь Кертис Шиермайум был северным рыцарем, что бился с монстрами, на которых Эллинор от страха не могла толком взглянуть даже на картинке.
Но вместо этого он с покрасневшим лицом выбрал делать вид, будто не может устоять, и подчиняться приказам Эллинор.
Значит, и Кертис этого хочет. Пока Эллинор беззастенчиво думала так и жевала тарку, у тарелки незаметно показалось дно.
