Она звала Кертиса к себе в гостиную под всевозможными предлогами. Обычно сразу после ужина.
Эллинор нарочно ковырялась в еде и делала вид, что ей нездоровится, и тогда Кертис с большой вероятностью не выдерживал тревоги и провожал её до комнаты.
Больше того: он не смог перестать её провожать даже после того, как раскусил, что она притворяется. Эллинор было любопытно, дело тут во вбитом в него рыцарстве или же в том, что ему, вопреки его виду, втайне хотелось поесть у неё в комнате сладкого.
Но спрашивать она не стала. Дразнить мужчину, у которого и без того было неловкое лицо, ей не хотелось. А ну как Кертис по-настоящему обидится, вскочит и уйдёт — вот это была бы беда.
Вместо того чтобы утолить своё любопытство, Эллинор кормила его, затащенного в гостиную, всевозможными сладостями.
Кертис, поначалу упорно отказывавшийся, понемногу делался покладистее. Можно было даже сказать, что он смирился. Удивительно было другое: при всей его кажущейся твёрдости воли сдавался он довольно быстро.
За считаные дни Кертис перестал сопротивляться и присмирел. Будто только этого и ждал. Будто изначально хотел покориться.
Как она и предполагала, Кертис любил почти всё сладкое. А из всего этого больше всего предпочитал выпечку с фруктами.
Абрикосовый тарт, который любила она сама, нравился и ему. Не зря он тогда прослезился, съев тарку. Кертису очень нравились и торт, набитый фруктами, и печенье, испечённое с сушёной малиной.
Когда она подносила всё это ему ко рту, он делал лицо человека, которому хочется убежать, но в конце концов не убегал. Он не смел оттолкнуть женщину, что крепко держала его за полу и сидела впритык, — вздыхал и брал вилку, объявляя, что съест сам.
Глядя, как сладкое отправляется ему в рот, Эллинор чувствовала себя так, будто приручает истерзанного зверя.
Будто держит пса, что лаял яростно и страшно, но от нескольких лакомств, от нескольких поглаживаний исподволь начал вилять при виде неё хвостом.
Ещё немного — и он, пожалуй, ляжет на спину? В том, что Эллинор приходили такие смешные мысли, была, конечно, и его вина.
Кертис, что делался смирнее день ото дня, что вёл себя, точно дикий зверь, давно мечтавший стать домашним, был до невозможности мил Эллинор.
Так что вина тут и правда отчасти его.
В том, что Эллинор в конце концов не выдержала и прижалась губами к его губам.
— Так что, похоже, придётся снова выступить в горы Сиовик…
Эта ошибка случилась тогда, когда Кертис объяснял ей расписание и говорил, что завтра, скорее всего, поужинать вместе не выйдет.
— Если ничего особенного не случится, возьмём несколько мантикоров и вернёмся.
— А это не слишком опасно? Ведь зима всё ближе.
— Как раз потому, что зима идёт, и надо съездить. Ведь во время зимней спячки, когда в горы подниматься запрещено, толком не проверишь, что там творится.
Кертис говорил это спокойно и тихонько сгребал зубцами вилки крошки крема с клубничного торта, который Эллинор положила ему на тарелку. А потом осторожно отправлял их в рот.
Эллинор с тревогой на лице смотрела на мужчину рядом, который теперь доедал всё до конца, даже если его не уговаривали.
Кертис это заметил, вынул вилку изо рта и присмотрелся к её лицу.
— Вы тревожитесь?..
— Как же не тревожиться.
На эти очевидные слова Кертис снова опустил взгляд в тарелку и продолжил скрести по ней вилкой. Он сгребал остатки крема с тарелки, где уже ничего не осталось, а уши у него слабо розовели.
Сказали бы, что хотите ещё. Чего тут стыдиться.
Эллинор, знавшая, что от смущения у него всякий раз что-нибудь на лице краснеет, всё ещё с досадой на душе отрезала от торта на столе кусок и положила ему на тарелку.
Кертис, что терзал вилкой чистую тарелку, точно пёс, вылизывающий пустую миску, растерялся. Хоть и сам купил этот торт, а будто и не думал, что она положит ему ещё кусок.
— Не нужно. Я и так много съел…
— Съешьте и за завтрашний день.
«Скорее». Он не знал, куда себя деть, точно простолюдин, которому вдруг пожаловали титул, но от понуканий Эллинор поколебался и взял вилку. В том, как он, в отличие от прежнего, набирал крема больше, чем помещалось на зубцах, сквозила странная неловкость.
— Наверняка сказать не могу, но завтра, скорее всего, вернёмся, не ночуя в поле…
Кертис, что и проглотив кусок торта долго медлил, пробормотал это, не поднимая глаз:
— В горах Сиовик слишком много неожиданностей, так что обещать не могу. Но, если вернёмся рано, как задумано, мы, пожалуй, успеем поужинать вместе — пусть и поздно.
Он переменил свои слова, точно в уплату за поднесённый кусок торта, и, косясь на Эллинор, быстро прибавил:
— Разумеется, если поздний ужин вам не по душе, на мои слова можно не обращать внима…
— Нет.
Само собой, Эллинор такой драгоценной возможности не упустила.
— Я буду ждать.
Жадность росла без конца, и теперь Эллинор стала считать ужины с ним чем-то будничным.
Женщины, которой хватило бы одного поцелуя в лоб перед смертью, здесь больше не было. Себялюбивая и вовсе лишённая совести приговорённая намеревалась сполна получить своё за то, что добралась до этого холодного края на самом севере, — и умереть.
— Я вообще люблю ужинать поздно.
Кертис неотрывно смотрел на бесстыжую поддельную жену, и уголок его губ чуть дрогнул.
Улыбается. Эллинор на такт позже поняла, что означает эта слабая дуга, что медленно проступила у него на губах.
Было чувство, будто она — ребёнок, впервые в жизни увидевший радугу. Эллинор оцепенело смотрела на его улыбку, точно перед ней зрелище, в которое не верится.
— Вот как.
Всего лишь улыбка. Всего лишь человек беззвучно улыбнулся. Отчего же от этого так качнулась душа?
— Тогда хорошо.
Отрешённо размышляя об этом, Эллинор вдруг осознала, что по-настоящему улыбающимся видит его впервые.
И это не иносказание и не преувеличение, а чистая правда. Эллинор и вправду впервые видела, как Кертис Шиермайум улыбается.
В тот миг, когда она это с опозданием поняла. В тот миг, когда до неё дошло, что Кертис впервые улыбнулся перед ней, а не усмехнулся холодно и не сдержал гнев, — то, что она могла сделать, было предрешено.
Тело двинулось само. Точно кто-то тайно вложил ей в бессознательное заклинание, точно ей заранее велели поступить именно так, когда он улыбнётся, — тело самовольно подалось вперёд.
В личной гостиной Эллинор места, где они садились, были определены.
Коричневый бархатный диван у окна, с высокой спинкой и высоким подлокотником с одной стороны.
Расстояние между двумя, что по бесстыдному настоянию Эллинор сидели там рядом, было от силы в две маленькие подушки. Этот зазор, который Кертис, вероятно, берёг как последний бастион, Эллинор преодолела в один миг.
Она снова самовольно переступила черту, проведённую мужчиной, и шагнула к нему. А потом, прежде чем он успел её оттолкнуть, прижалась губами к тому месту, что её потрясло.
К красиво приподнятому уголку губ Кертиса.
Там, где ещё держался запах торта, пахло сладким. Мелькнула мысль: «А может, это вовсе не десерт, а просто его собственный запах».
Кертис Шиермайум ведь человек, полный неожиданностей. Может статься, он и пахнет не тяжёлым лесом и не свежим морем, а вот так, клубничным тортом.
Бессвязная мысль прошла сквозь стук колотящегося сердца. От чрезмерного напряжения она просто прижималась губами и не могла сделать ничего другого.
В застывшем времени, где нельзя было и пальцем шевельнуть, Эллинор всеми чувствами ощущала мгновение первого поцелуя. И запах первой любви, и прикосновение, и жар, и дрожь соприкоснувшейся кожи.
Что дрожит и он, она поняла в тот миг, когда уголок его губ, к которому она прижималась, начал опускаться.
Он застыл, как изваяние, и даже не дышал, будто умер, — а потом, с опозданием, втянул воздух, как человек, вынырнувший на поверхность.
В тот миг, когда она поняла, что он пришёл в себя, Эллинор подумала, что сейчас Кертис её оттолкнёт.
Но, вопреки ожиданиям, он этого не сделал.
Вместо этого он медленно поднял руку и осторожно взял за плечо мелко дрожащую Эллинор.
Губы, что неловко держались у самого края его губ, нашли своё место.
Нерешительно, очень медленно, но всё же так близко к коже, что чувствовалось тепло, его губы двинулись — и легли прямо на губы Эллинор.
