— Вам… обязательно ехать?
Детская рука ухватилась за отцовский плащ.
На эту руку, что после долгих колебаний потянулась к нему прямо перед выступлением, великий герцог Шиермайум перестал проверять оружие и обернулся.
Глаза отца, которые он будто впервые за долгое время увидел вблизи, походили на глаза старого зверя.
Тяглового животного, что родилось в ветхом хлеву, всю жизнь пахало поле, а под конец, разучившись даже жевать корм, было отведено на бойню.
Прошёл год с тех пор, как мать погибла в небе. На лице отца, что, казалось, растянул это время дольше, чем прочие, не осталось ни весёлости, ни величавости.
Великий герцог, у которого в уголках глаз остались лишь следы жалости и любви к сыну, протянул грубую руку.
— Кертис. Сын мой. Младшенький наш.
Это обращение, что при жизни матери всегда приходило вместе с влажным поцелуем, впервые за долгое время просочилось в ещё не выросшее ухо.
— Прости меня. Папа… прости.
Извинение было мокрым от слёз. Чувствуя прижатым телом, как тонко вздрагивают плечи отца, всегда казавшиеся крепкими, точно высокая крепостная стена, мальчик через силу смирился.
— Ваша светлость, ваша светлость!
Плоды этого вымученного смирения оказались жестокими.
— Ваша светлость, как же так!..
Много позже Кертис снова и снова думал: а что было бы, удержи он тогда отца до конца?
Но конец этих отчаянных воображений всегда оказывался пустым.
Смерть отца, великого герцога Сандерса Шиермайума, предотвратить было нельзя.
Ведь это так же неизбежно, как то, что в этой земле за зимой приходит новая зима. Как дождь становится снегом, так и смерть отца лишь следовала предопределённому порядку.
— О-отец…
А весну, которая не придёт, ждать было незачем.
Эту столь очевидную истину он, тогдашний мальчишка, похоже, вовсе не знал.
Лица, полные отчаяния, знакомы до скуки. Подгибающиеся колени, падающие капли — всё это до того предсказуемо, что нагоняет тоску.
Оттого что видел и переживал это уже сотни, тысячи раз, Кертис заглянул в гроб с чувством глухой усталости.
В гробу, где родовой герб был вырезан так тонко и пышно, что это отдавало нелепостью, лежали куски, которые и телом-то назвать было трудно.
Обугленная дочерна кисть, оборванная у запястья. Обутая нога, которую, похоже, старались отмыть дочиста, но лохмотья плоти скрыть не сумели. И лицо, лишённое обоих ушей, в пятнах копоти.
Да и глаза, видно, были вырваны — обе глазницы зияли впадинами. Туловище, от которого осталась лишь плоть, чью принадлежность нельзя было утверждать наверняка, разложили с промежутками, отыскивая каждому куску место.
Кертис мутным взглядом смотрел на это страшное зрелище, оставшееся от отца, — и до его слуха донёсся вопль, полный отчаяния.
— Ваша светлость, как же вы вернулись в таком виде, ваша светлость!
Рыдание старого вассала, что мучительно причитал, было таким, будто у него рвались внутренности.
Когда-то он верил, что этот кровавый плач — истинная преданность.
— А нам-то как быть, а новому великому герцогу как быть — и в таком виде!..
Не зная, что в их отчаянии до краёв налит страх за собственное благополучие, которое они считали обеспеченным.
В кошмаре, что снился ему до тошноты часто, Кертис уже наизусть знал, что сделает дальше он, ещё не выросший.
Голова медленно поворачивается. Чтобы увидеть единственного родного человека, который у него остался.
Брат.
Тот, кем он, маленький, всегда восхищался, кому принадлежали и его ребяческая зависть, и соразмерное ей слепое доверие.
Законный наследник великогерцогского дома Шиермайум. Мой безупречный брат.
Его облик, всегда такой уверенный, будто он стоит выше головы младшего брата, лишь в тот миг выглядел шатким, точно он держался на одной ноге.
Увидев бледные щёки брата и синие глаза, что метались, не находя опоры, мальчик протянул ему руку.
Сейчас брат возьмёт руку младшего и улыбнётся — пусть даже лицом, побелевшим, как у мертвеца. Через силу улыбнётся лицом, что было вылитый отец, от которого осталась одна голова, и скажет, что отец достиг небес во имя Шиермайум.
— Кертис.
Сон этот снился сотни, тысячи раз. Кошмар, истёртый до оскомины.
— Почему ты меня бросил?
Ход, знакомый до зевоты, вывернулся. Сон, всегда лишь скучный, в один миг его предал.
Вопреки затверженному, брат не сказал ему слов утешения. Вместо этого он завопил с лицом злого духа.
— Почему ты меня не похоронил? Почему не дал мне покоя даже после смерти? Почему, почему меня!..
Такого лица он при его жизни не видел. Ведь Гамильтон Шиермайум всегда показывал младшему брату лишь то, что подобает старшему.
Правда, каким он был перед нелепо ранней смертью — этого уже не скажешь.
— Кертис…
Перед глазами маленького Кертиса, что стоял с застывшим лицом, медленно разлагалось лицо брата.
Губы, выпившие яд, скручиваются в черноту с синевой. Оба глаза проваливаются, как у отца. Даже красиво очерченные уши гниют и падают кусками.
— А моя жена, а мой единственный сын…
Впиваясь в него несуществующими глазами, браня его исчезнувшими губами, Гамильтон прошептал.
— Моя любимая семья — они хорошо живут?
Пространство и время мгновенно перекручиваются. В какой-то миг Кертис обнаружил собственное тело, вдруг выросшее, ставшее совсем взрослым.
В мозолистых руках — рукоять ветхой тележки.
Длинный тёмный подземный ход, вьющийся поворот за поворотом.
Там, где застыли стужа и проклятие, зловеще отдаётся дребезжание катящихся колёс.
Там, где стоял трупный запах предков, Кертис толкал тележку с разлагающимся телом брата и без конца бормотал.
Всё хорошо. Брат сам этого хотел.
Это всё, всё до последнего, брат хотел сам…
Глаза раскрылись, и тело разом, точно в припадке, вскинулось.
Кертис, вырвавшийся из сна будто в падении, тяжело дышал и откинул назад мокрые от пота волосы.
Кошмар был настолько привычным, что стало неловко: вскочил, будто его пырнули ножом.
Не считая последней части, где конец брата зазвучал по-иному.
Не оттого ли, что я говорил о Павле? Обводя спальню плохо фокусирующимся взглядом, Кертис рассеянно перебирал сон.
Оттого, что сегодня встретился с Эллинор и говорил о мальчике…
Довольно. Глядя на тёмную комнату, куда не проникал даже отсвет зари, Кертис вскоре стёр и это минутное смятение.
Просто выброс бессознательного. Разбирать это ни к чему.
Он провёл рукой по бледному лицу, на котором вместо остатков сна лежали лишь остатки кошмара, и сошёл с кровати. В комнате, где один за другим зажигались огни, не было и следа того тепла, что резвилось в приёмной герцогини.
Осветив всё помещение, прохладное даже для северянина, он отдёрнул и занавеси. За окном, куда ещё не пришёл рассвет, лишь сжималась ночь.
Встав перед тёмным окном, где лицо отражалось, как в зеркале, Кертис ненадолго задумался, не взять ли сигару, но передумал.
Вместо этого он принялся искать в лице мужчины напротив, отражённом в узком окне, следы кровного родства.
Похож ли? Он долго над этим бился, но уверенности не нашёл. Ведь черты родных, оставшиеся в его памяти, были страшно изуродованы.
Ну хоть в том, что синие глаза достались от отца, а чёрные волосы от матери, можно быть уверенным. Придя к этому бессмысленному выводу, Кертис в конце концов по привычке порылся в ящике и взял сигару.
Едкий дым мгновенно заволок глаза. Единственное, к чему он пристрастился. То, к чему он непременно прикладывался в дни, когда снился кошмар с отцовским телом, как всегда, наполнило его спальню крепким запахом.
Запертый в мутно-белом дыму, похожем на зрение ребёнка, силящегося сдержать плач, Кертис перебирал основания своего кошмара.
Мать, что вышла из рода достойных рыцарей, погибла, спасая жителей домена: её схватили гарпии, птицеподобные монстры.
Это случилось в год, когда ему исполнилось тринадцать.
Тела матери, как он слышал, не удалось вернуть ни на ноготь.
Гарпии живут стаями и вьют гнёзда над густыми лесами. Вообразить конец матери — как её подхватили когтями, утащили в гнездо, разорвали и, разъяв на части, сожрали — было не так уж трудно.
Обыщи хоть все бесчисленные гнёзда гарпий — и одного материнского пальца не нашлось бы.
Но то, что смутно понимал и с чем смирился даже он, тогда ещё ребёнок, отец, похоже, никак не мог признать.
Позапрошлый великий герцог, Сандерс Шиермайум, вопреки возражениям вассалов вышел из замка с налитыми кровью глазами, поклявшись истребить гарпий до последней.
Разумеется, был тут и долг великого герцога — пора наконец остановить ежегодные людские потери. Но Кертис, знавший, как отец любил мать, не мог отрицать: в его сердце проросла жажда мести, что была сильнее этого долга.
Позапрошлый великий герцог Шиермайум, великий воин, в конце концов совершил то, что все в один голос называли невозможным.
Все жилища гарпий охватило пламя. Это был плод одержимости великого герцога, который поджёг тело самки-гарпии, которой они служили как вожаку, и на ней перебрасывал огонь от гнезда к гнезду.
Но воин, что истребил целый род, разбив даже последнее оставшееся яйцо, живым так и не вернулся.
Осталось лишь чёрное обгорелое месиво. Глядя на останки, столь жалкие, что большой гроб казался пустым, Кертис безотчётно понял: время, которое он любил больше всего, угасло.
