Это был день, когда родился Павел. Должно быть, последний счастливый день в жизни брата, что прожил жизнь такую же запятнанную, как его собственная, — нет, ещё более.
И ровно настолько же — день мучительный и полный боли.
Крохотного младенца, что копошился в колыбели, брат поначалу и на руки взять не пытался.
Метался: а вдруг возьму и уроню. Тревожился обо всём подряд: он же меньше моего предплечья, возьмёшь не так — покалечишь, вот беда будет.
А ведь он был рыцарем с таким острым чутьём, что стрелой бил летящую виверну в глаз и сшибал наземь.
И всё же, не устояв перед настояниями повитухи — да возьмите же на руки, — Гамильтон через силу принял сына в объятия.
Разве можно забыть лицо брата, которое я тогда увидел?
Лицо человека, становящегося отцом, я в тот день увидел впервые.
Для Кертиса, что рано лишился обоих родителей, лицо брата, клявшегося в любви, было особенно печальным и трогательным.
Оттого, что и отец с матерью, любившие его, наверное, смотрели на него вот так же нежно, когда он родился.
И оттого, что знал: брат, осторожно целовавший ребёнка в лоб, будет беречь и любить Павла так же, как они.
Гамильтон долго стоял с младенцем на руках, не шевелясь, и лишь услышав, что Исадора очнулась, осторожно передал ребёнка и вошёл в комнату роженицы.
А потом допоздна был подле неё и лишь под утро вернулся в кабинет и позвал Кертиса.
Брат с виноватым лицом открыл перед младшим, что ворчал о слишком позднем часе, дверь главы дома и показал ему ход. А потом молча подал летопись, где была записана тайна.
Пока Кертис с лицом человека, который никак не может поверить, читал и перечитывал её, Гамильтон молча сидел рядом.
Лишь когда рассвет угас и подступало утро, лишь когда он, наспорившись, наругавшись и наплакавшись, наконец хотя бы смутно признал участь, постигшую его семью, Гамильтон заговорил.
Что по-настоящему в формулу надо входить живым. А отец этого не смог.
Что передали часть тела, в которой ещё оставалась мана, — умер он незадолго до того, — но срок, должно быть, продлился ненамного.
И что потому он сам должен стать жертвой вместо отца.
— Павел слишком мал, так что, когда я умру, ты, Кертис, вместо него примешь титул великого герцога…
— Не смей так говорить!
Кертис вспылил на брата, что говорил с виноватым лицом, будто это он и вынудил кого-то на жертву, и выбежал из кабинета.
Гамильтон не стал удерживать убегавшего брата. Он лишь тихо ждал, пока тот признает положение дел и примет его.
Всё это время Кертис роптал на бога и проклинал его. Каждую ночь бормотал, что миру, который вслед за матерью и отцом хочет отнять у него и брата, не грех бы снова погибнуть.
Но Кертис всё же был Шиермайумом, и с этим ничего нельзя было поделать.
Съездив в столицу как представитель вместо брата, занятого делами, Кертис в конце концов признал, что жертва брата империи необходима, и с запозданием начал обучение наследника.
И всё же до поры это было терпимо. Пусть нежное лицо брата, что поздней ночью, покончив с делами, приходил тайком посмотреть на сына, сдерживая даже дыхание, чтобы младенец не проснулся, и щемило ему сердце.
Пусть грудь и разрывалась от мысли, что из того, как будет расти столь любимый сын, брат увидит лишь малую часть.
Ведь у него была уверенность, что он передаст Павлу правду.
Ведь он мог сказать Павлу, что у него был достойный отец, с радостью отдавший жизнь за него и за мир, и что этот человек очень его любил.
Потому он и думал, что сумеет вытерпеть.
До того как Гамильтона убили по причине совершенно немыслимой.
Вспомнив тело брата, что лежало на полу, не сумев даже закрыть глаза, и его губы, почерневшие от яда, Кертис накрыл зрение веками.
Трупный запах подземного хода, которого он какое-то время не чуял, вошёл глубоко в лёгкие.
В месте, от которого удалось лишь ненадолго уклониться и куда всё равно пришлось вернуться, Кертис ощутил хватку судьбы, обвившую его лодыжку.
Отец, а затем брат были принесены на алтарь мёртвыми телами.
Маны, оставшейся в мёртвом теле, хватало от силы лет на десять.
Кертису, чтобы не дать злому дракону воскреснуть, вскоре предстояло войти в часовню, как и им, — в гробу, где нет тела.
Пусть подле того надгробия, где одно лишь имя, не будет вписано имя супруги. Пусть имя Шиермайум, что несло на себе слишком много ответственности, — как это ни кощунственно — оборвётся на мне.
Но как мог управлять остатком своей жизни тот, кто не сумел предотвратить даже смерть брата?
Как он ни силился преградить путь, дождевая вода находила щели в ветхой крыше и промачивала его.
Женщина, которую он под предлогом спасения несчастной привёз на самый Север, до жути хорошо находила его прорехи.
А может, дело не в том, что течь такая уж сильная, а просто в том, что крыша у меня дырявая.
Женщина, которую он собирался лишь бережно держать при себе — такой же, какой увидел впервые, не дав повредить и кончика пальца, — чтобы после его смерти она могла хорошо выйти замуж вновь, в конце концов его сломала.
Она посмела заставить его улыбаться. Заставила его радоваться. Сделала так, что еда, которая казалась пережёвыванием песка, стала ощущаться едой, а от предвкушения близящегося часа трапезы он не мог сосредоточиться на делах.
Для Эллинор это, может, и было простой забавой, но для него — угрозой самому существованию.
Тем, что оно заставляло его не хотеть умереть, а посметь захотеть жить. Для него, Шиермайума, это было спасением куда более скверного свойства.
А потому надо было покончить с этим как можно скорее. Она опасна ровно настолько, насколько мила. Настолько ядовита, что заставила меня — того, кто хотел поскорее лечь рядом с телом брата, — бессовестно хотеть дышать дальше.
Надо было любой ценой поскорее отдалиться. Прежде чем захочется жить ещё сильнее. Чтобы не привязаться к жизни, которая вот-вот кончится…
Но, отсекая так собственное сердце, Кертис всё же ощущал надежду, что и в тот миг, когда её топчут, не выдерживает и норовит пустить корни.
Вот потому и нельзя было с самого начала давать ростку взойти.
Ожидание, похожее на страшный сорняк, впитывало, точно живую воду, слабую влагу, просочившуюся сквозь прорехи, и въедалось ему в сердце.
Выжженная земля, что самовольно принялась что-то растить, ищет доказательств, которые станут ей удобрением.
Снова и снова перечитывая строки о том, что злой дракон, которому долгие годы медленно сдавливали дыхание, ослаб, и место, где говорилось, что сроки становятся всё длиннее, он посмел вообразить «а вдруг».
Такого быть не может, но вдруг; я знаю, что это невозможно, и всё же вдруг…
Что, если я совершу то, чего не смог никто? Что, если бесчисленные записи, к которым предки прибавляли по строке, наконец станут оружием и осуществят то заветное желание?
Кертис не по чину рисовал себе будущее — точно подглядывал за прекрасным самоцветом, который никак не купить с его тощим кошельком, — и в этот самый миг…
Из-за книжного шкафа донёсся довольно резкий стук.
— Ваша светлость, это Чед!
Заметив, что голос его, вопреки обыкновению, полон спешки, Кертис быстро убрал летопись и запер сейф.
— Входи.
Дверь открылась в тот самый миг, как он отдал приказ, — едва Кертис успел мгновенно всё прибрать и закрыть шкаф.
— Что же такое стряслось…
— Появился мантикор.
Кертис хотел было спросить, к чему такой переполох, но от торопливых слов Чеда лицо его окаменело.
Мантикор — смешанный монстр с телом льва и хвостом скорпиона — был людоедом, что, вцепившись в добычу, уже не отпускает. К тому же в эту пору он был занят борьбой за угодья и за пределы гор выходил редко.
Так почему же он у крепостной стены… Кертис нахмурился от недоброго знака — и до его слуха дошла спешная суть.
— Говорят, он схватил зубами одного из стражников, что нёс караул поблизости, и убежал!
Всё ли с ним благополучно?
Эллинор, что полулежала на диване в приёмной, соединённой со спальней, и читала, не успела перевалить и через один абзац, как снова подумала о нём.
Читала она весь день, а перевернула всего несколько страниц. Поняв, что лишь делает вид, будто читает, а на деле взялась за атлас только потому, что сидеть с пустыми руками было неловко, Эллинор вздохнула и бросила притворяться.
Причиной, по которой она — и без того тревожившаяся о нём постоянно — весь день не расставалась с тревогой о Кертисе, была весть о его походе, переданная Софи.
Простуда, схваченная от долгого холодного ветра, на деле была лишь лёгкой ломотой — жаром это и назвать было трудно. И всё же благодаря Софи, что подняла страшный переполох и вызвала лекаря, Эллинор пришлось пролежать два дня подряд; с запозданием услышав о его походе, она была охвачена тревогой.
Мантикор. Про это чудище, чьё имя было для Эллинор незнакомым, говорили, что это монстр, пожирающий людей зубами, как пила.
Софи успокаивала её: мол, с приближением зимы монстры часто бродят у крепостных стен, — но, когда прошёл день, а за ним и другой, а Кертис так и не вернулся, Эллинор не могла не погрузиться в дурные мысли.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/kogda-na-zimniy-zamok-proletsya-vesenniy-dozhd-e09w
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
