Выговорив это, он тут же спохватился. Кертис ощутил желание зашить себе рот, выдававший ненужные вопросы, но, притворившись, что всё в порядке, внимательно выслушал доклад горничной.
— Завтрак госпожа пропустила — не было аппетита, а на обед съела кусочек сэндвича с копчёным лососем.
— Так это же всё равно что и обед пропустить?..
Но, вопреки своему притворному безразличию, он нахмурился и не смог не спросить снова.
— А что великая герцогиня ела вчера?
— Точно не скажу… но, помнится, на обед были запечённые грибы и пирог с травами, а на ужин — форель. Ах да, и суп из артишоков.
От сбивчивых слов кухонной горничной складка на лбу Кертиса залегла ещё глубже.
Да это всё не еда, а так, перекусить, чтобы заглушить голод.
Кертис ненадолго обратился к прошлому, чтобы припомнить, сколько Эллинор ест обычно, — и лицо его сделалось ещё смятеннее.
Потому что понял лишь одно: он ни разу толком не смотрел, что она отправляет в рот.
За те несколько трапез он был занят лишь тем, что подносил ко рту свою долю. На тарелку Эллинор он смотрел только затем, чтобы сверить, поспевают ли они друг за другом.
Что попадает ей в рот, что остаётся у неё на тарелке, а что исчезает, — он толком не знал.
Хотя она, пусть и на время, была его женой.
Выходит, и притворяться, будто я стараюсь, было незачем. Я и так вёл себя так, чтобы отбить всякую привязанность.
— Понятно…
Кертис заново удивился блестящим глазам Эллинор, что без устали выведывала его вкусы, — так непохоже на его собственное безжалостное равнодушие, — и кивнул.
— Можешь идти.
— Слушаюсь.
Горничная, что медлила на месте, будто ожидая новых распоряжений, с несколько неловким видом поставила чашку на стол, за которым он сидел, и повернулась к выходу.
Из чашки, стоявшей на расстоянии вытянутой руки, разливался терпкий аромат чая.
Вдохнув этот густой и тонкий запах, Кертис понял, что о вкусах женщины, получившей его фамилию, он всё-таки знает одно.
А именно: Эллинор Шиермайум не любит чёрный чай.
Она соглашалась на всё, что он предлагал, и впервые отказалась именно от него.
Оттого ли единственный отказ запомнился лучше всех согласий, которые я слышал до оскомины, что он был редкостью? Или…
Вспомнив Эллинор, что с неловким лицом называла другой сорт чая, Кертис цокнул языком.
Я и без умысла был достаточно бессердечен и невнимателен, так что хоть такую-то обязанность исполнить можно.
Напомнив себе, что её здоровье тоже его ответственность, Кертис дёрнул за шнур звонка, чтобы вернуть горничную, только что вышедшую за дверь.
— Прошу прощения. Госпожа передаёт, что ей крайне жаль и совестно, но сегодня у неё лёгкая головная боль и поужинать вместе, похоже, не получится.
Но полчаса спустя Кертису пришлось услышать неожиданный отказ.
Кертис, что готовился идти в столовую, само собой полагая, что Эллинор выйдет к столу, молча смотрел на Софи, пришедшую с известием.
— Госпожа просила передать, что, как только поправится, сама придёт к вам первой, и умоляет вас сегодня великодушно её извинить.
На лице горничной Эллинор, принёсшей это известие, точно читалась неловкость. Но — то ли ему казалось — где-то у неё между бровей проглядывало нечто вроде злорадного удовольствия.
— Супруге совсем плохо?
Списав это на собственную мнительность, Кертис спросил у горничной.
— Её осматривал домашний лекарь?
— Я предлагала, но госпожа настойчиво отказывалась: мол, звать лекаря из-за головной боли от простого нервного расстройства ни к чему, — так что я подала лишь чай, что снимает боль.
Софи с суровым, как и подобает северянке, лицом была одной из тех горничных, что давно служили дому Шиермайум. Припомнив, кто она и сколько лет служит, Кертис рассудил, что лгать она не станет, и кивнул.
— Тогда ничего не поделаешь. Передай, что я желаю ей скорее поправиться.
— Слушаюсь.
Кертис хотел было спросить, нельзя ли ненадолго её навестить, но тут же подумал, что это доброта, переходящая черту, и снова закрыл рот.
— Мне, право, очень совестно, но…
Однако после того дня Кертис так и не услышал от Эллинор согласия.
— У госпожи никак не проходит зубная боль…
Прошло несколько дней, а вестей о выздоровлении не было; он послал слугу узнать, не совсем ли ей худо, — и снова явилась Софи.
По порядку: боль в животе, лёгкий жар, потом боль в горле, а под конец дошло и до зубной.
Кертис едва не спросил, уж не на смертельно ли больной он женился, но посерьёзнел и посмотрел на Софи.
В первый раз она пришла с каким-то злорадным лицом, но после третьего отказа всё больше походила на виноватую. К зубной боли она и сама побледнела, точно больная, и без конца следила за выражением лица Кертиса.
— На сей раз недуг и правда сильный, госпожа позвала лекаря и была осмотрена.
— И что сказал лекарь?
— Он… сказал, похоже на нервное расстройство…
Иными словами, притворство. Горничная, что хотела было её защитить, а в итоге выдала улику, побледнела ещё больше и опустила голову.
Кертис посмотрел на склонившуюся горничную и выдохнул раздражённый вздох.
Утро уже подходило к концу, а он не сделал и половины задуманного. Мельком глянув на бумаги, что жадно громоздились рядом, он бросил на стол запонку, которую сам того не замечая всё расстёгивал и застёгивал.
— А ест?
— К счастью, не пропускает и ест хорошо.
— Что именно ела?
Но, вопреки редкой уверенности, с какой отвечала горничная, ни перечень блюд, ни их количество ему не нравились.
Пока Софи, явившаяся, похоже, в ожидании расспросов, ничего не упуская перечисляла, что госпожа ела за последние дни, Кертис, подперев подбородок, смотрел в окно сбоку, с которого была отдёрнута занавесь.
Время исправно шло, и время года незаметно добралось до середины осени.
Равнодушно глядя на белый иней, застрявший в узком длинном окне, он тронул кончиками пальцев брошенную запонку и произнёс:
— Как хорошо, что она ест с аппетитом.
— Да, право же…
— И это при зубной-то боли.
Софи, что поспешила было поддакнуть, при этих словах Кертиса плотно сомкнула губы. Он усмехнулся и поднял вещицу, которой играл.
— Ступай и передай.
Запонка, что всё утро не находила себе места на манжете и кочевала туда-сюда, наконец была застёгнута как следует. Аккуратно оправив рукав, Кертис кивнул подбородком горничной, стоявшей с растерянным лицом.
— Что я иду её навестить.
Черту переходить я не собирался. Пытать женщину излишней добротой — не моё увлечение.
Но если она вот так, будто напоказ, треплет мне нервы, — разговор другой.
— Если вы скажете, когда намерены прийти…
— Сейчас.
Пока к имени Эллинор приставлена фамилия Шиермайум и пока на её тонком пальце сияет сапфир, обагрённый кровью его предков, она была его ответственностью.
Кертис Шиермайум был мужчиной, что дожил до сего дня на одном лишь долге и одной лишь ответственности.
— Иди сейчас же и скажи, что я пришёл её навестить.
Чтобы довести своё дело до конца, он застегнул последнюю пуговицу сюртука и поднялся с места.
— Пойдём вместе. Пока жена собирается, я подожду в приёмной перед спальней.
* * *
Ох, голова…
Чувствуя, как ломит у висков, Эллинор, пошатываясь, побрела к кровати. Стоило ей рухнуть ничком на мягкое, как перед глазами закружился старый юсисский.
Вслух пробормотав, что видеть его больше не может, она повернулась на другой бок, чтобы не видеть стол, за которым только что сидела.
В настоящее время Эллинор пребывала в добровольном покаянии.
Никто её не принуждал, и закона она не нарушала — просто, оглянувшись на себя, решила, что неплохо бы устроить себе срок раскаяния и сдержанности, и назначила его по собственной воле.
Срок — две недели. На это время Эллинор назначила себе наказание: читать древние сочинения на старом юсисском.
Наказанием она выбрала одно из самых заумных сочинений среди книг на древнем языке — такое, что и разобрать его мог лишь тот, кто знает юсисский в совершенстве.
Юсис — государство из далёкой истории, основанное ещё раньше четырёх королевств, которые можно назвать предшественниками Калинда, — считался империей, взрастившей самую блистательную культуру в истории материка.
Искусство и культура этой страны, которая, как рассказывают, сносилась даже с дальними краями, ныне отрезанными горами Сиовик, стали костяком для государств последующих времён. Юсисский, что стойко удерживал за собой место символа образованности, пока несколько держав гибли и возводились заново, и во времена империи Калинд не утратил своей неизменной ценности.
Иначе и быть не могло. Ведь подлинники древних документов, что передавались из поколения в поколение, по большей части были написаны на старом юсисском.
Сочинение, которое Эллинор после долгих раздумий выбрала в библиотеке, было богословской книгой, будто дословно переписанной с такого древнего документа, и — то ли оттого, что написана она была на раннем юсисском, — изобиловала словами и содержанием, которые едва поддавались толкованию.
Эллинор притащила даже толстый юсисский словарь и, кряхтя, силилась всё это расшифровать — и в итоге сегодня, едва настал полдень, снова слегла.
