Эллинор, что с запозданием поняла это по мягкому звуку, с каким тыльная сторона вилки скользнула по опустевшей тарелке, округлила глаза.
Я думала, съела от силы штук пять-шесть, — а оказывается, умяла почти всё, что было наложено с горкой.
Не разбирая, вызвана ли её жадность тем, что вкус тарки пришёлся ей по душе, или тем, что она увлеклась самим тем, как Кертис её кормит, Эллинор смутилась.
— Я одна съела всё, что вы принесли.
— Затем и принёс.
Кертис, что, в отличие от неё, наверняка давно знал, сколько ягод осталось, был невозмутим.
— Рад, что пришлось вам по вкусу. На кухне осталось ещё, но злоупотреблять тоже нехорошо, так что на сегодня, полагаю, лучше этим и удовольствоваться.
Кончики ушей у него ещё были красными, но он, похоже, кое-как сумел изобразить невозмутимость и подцепил вилкой последнюю ягоду.
— Съешьте и как следует отдохните — и остатки простуды как рукой снимет.
Эллинор пристально смотрела на лицо Кертиса, что говорил с ней будто с ребёнком.
Не пытаясь разобрать, что за чувство он спрятал обратно под толстую кожу — облегчение оттого, что это наконец последняя, или сожаление, что всё кончено, как и у неё самой, или же нечто, хитро смешанное из того и другого, — она подняла руку.
Рука, тёплая, как и хорошо натопленная приёмная, легла на грубую тыльную сторону ладони Кертиса, что держала вилку.
То ли её прикосновение, сколько ни повторяйся, всё равно приводило его в замешательство, — Кертис снова застыл всем телом. Проглотив про себя смешок над его неизменным напряжением, Эллинор мягко отняла у него вилку.
Кертис, что, похоже, ожидал, что Эллинор потянет его руку и поднесёт вилку к своему рту, недоумённо поднял бровь.
Взгляд мужчины, у которого беспомощно отняли то, что он держал, следовал за движением белой руки. Сознавая, что он не сводит с неё глаз, Эллинор медленно поднесла вилку к его лицу.
Красный плод на блестящем серебре направлялся ко рту Кертиса.
Он с явно растерянным лицом приоткрыл рот, будто собираясь отказаться.
Но Эллинор не дала ему и возможности отказаться. В губы, что раскрылись, должно быть, чтобы выпустить учтивое «не нужно», скользнул ярко-красный плод.
Так последняя ягода досталась Кертису.
— Вы же сказали, что злоупотреблять нехорошо.
Эллинор, которую втайне тяготило, что она одна присвоила эту редкость, и которой вместе с тем хотелось, чтобы и он попробовал сладкую мякоть, лукаво улыбнулась и прибавила.
— Я наелась вдоволь, так что и вы…
Изначально Эллинор задумала настоять: раз последнюю съел великий герцог, значит, мы поделили угощение. А поддразнить его — знаете ли вы, что мы ели одной вилкой? — она собиралась потом, посмотрев на его отклик.
Но Эллинор не смогла произнести ни беззастенчивых слов, что приготовила, ни лукавой шутки.
Потому что увидела, как в глазах Кертиса, что держал во рту последнюю ягоду тарки, набирается прозрачная влага.
Влага, набравшаяся в один миг, всё-таки перелилась через край.
Он плачет. От того, о чём она и помыслить не могла, у Эллинор перехватило дар речи, и она застыла, не в силах вымолвить ни слова.
Она любила в Кертисе всё, но самым прекрасным считала его глубокие глаза.
Собери со всего света всю синеву — она наверняка не засияет так, как его. Настолько в его синих глазах было нечто особенное.
Благородный свет, в котором лежала воля, которую никому не сломить. Добрый блеск, что и в мутном мире один стойко хранит прямоту.
Из его глаз, до краёв полных того, что Эллинор любила без памяти, падала чистая вода.
У Эллинор на миг остановилась мысль, и она, не в силах вымолвить ни слова, лишь смотрела, как капли, точно самоцветы, пересекают его щёку.
— Почему, почему…
Опомнилась она лишь после того, как слеза Кертиса упала на тыльную сторону её опущенной руки.
— Что с вами? Была причина, по которой вам нельзя это есть?
Едва опомнившись от горячего прикосновения, щекотавшего тыльную сторону ладони, Эллинор торопливо потянулась к его щеке и спросила.
— Простите меня, я… я не знала, что вам это настолько неприятно…
Задела ли я какую-то рану, о которой не знаю? Или есть причина по здоровью, по которой ему нельзя тарку? Эллинор, не зная, куда себя деть от совершённой оплошности, без конца извинялась — и в этот самый миг…
— Нет…
Кертис севшим голосом отверг её самоукоры. Чуть покачав головой, он накрыл своей рукой руку Эллинор, что вытирала ему щёку.
Тепло тела, что было горячее слезы, коснувшейся её только что, накрыло тыльную сторону её ладони.
Прижимая её руку к щеке, будто ему хотелось прикоснуться ещё ближе, хотя между ними и так не осталось зазора, он тихо прошептал.
— Вкусно.
— …
— Правда. Это оттого, что очень уж вкусно.
Пусть это и сладко, но есть ли причина проливать слёзы? Да и Кертис, судя по всему, ел тарку и раньше.
Считая, что его оправдание насчёт слёз никуда не годится, Эллинор всё же могла лишь бессмысленно кивнуть.
Оставалось только поверить его словам, что это от вкуса.
Ведь он, похоже, хотел, чтобы она именно так и думала.
Мне не хочется капризно требовать, чтобы он раскопал и показал рану, которую хочет скрыть. Иные шрамы причиняют боль и после того, как всё затянулось.
Поняв его через собственный шрам — упрямо уцелевший и влияющий на неё до сих пор, — Эллинор ничего не сказала и просто гладила его щёку.
Через соприкоснувшуюся кожу чувствовалось, как его челюсть медленно пережёвывает мякоть.
Глядя на его мокрые ресницы, ощущая его аккуратную, тонко дрожащую руку, Эллинор подумала: «Как хорошо было бы понять чуть раньше, что он любит этот плод».
Тогда, вместо того чтобы по-дурацки съесть всё, я могла бы скормить ему хоть на одну больше.
Эллинор всерьёз раздумывала, нет ли способа достать обратно тарку, что была уже у неё в животе, — и тут…
Длинные ресницы, опущенные так, будто он смаковал оставшуюся во рту сладость, поднялись. Взгляд её нежданно встретился с синими глазами, где ещё держалась влага.
Кертис моргнул — и в тот же миг вскочил, точно человек, внезапно очнувшийся ото сна.
Разумеется, кончилось и близкое прикосновение. Эллинор, у которой на ладони всё ещё оставались его слёзы, с удивлённым лицом посмотрела снизу вверх на внезапно вставшего.
С первого взгляда было видно, что Кертис крайне растерян. Невозмутимость, которую он держал, точно маску, будто разбилась вдребезги и осыпалась на пол.
Точно человек, с запозданием осознавший, что учинил нечто немыслимое; точно человек, что в один миг спустил всё состояние и вышел из игорного дома. С лицом, на котором было уже не замешательство, а скорее полное поражение, он прикрыл рот ладонью и попятился.
Так и упасть недолго, ушибётся. Эллинор, что и в такую минуту за него тревожилась, начала было нескладно подниматься — и Кертис торопливо заговорил.
— Прошу прощения. Сегодня вечером я, по причине занятости, поужинать с вами, похоже, не смогу. Что ж, доброй вам ночи.
Выпалив это так быстро, что и разобрать было трудно, Кертис развернулся и убежал.
Бам — он захлопнул дверь с грохотом, будто забыв и о приличиях, и поднятый им ветер тронул лоб Эллинор.
И после того как муж сбежал, Эллинор всё никак не могла ощутить всё это явью и долго сидела на том же месте, глядя на закрытую дверь.
Кертис бежал, перепрыгивая по четыре ступени разом. По дороге ему попались горничная, в которой угадывалась Софи, и слуга, что пытался с ним заговорить, но он не останавливался и продолжал перебирать ногами.
С чувством, будто за ним без всякого оружия гонится монстр, он добежал всего-навсего до кабинета. Лишь добравшись туда, где Эллинор пришлось бы миновать двойные двери, Кертис запер дверь, тяжело дыша, и смог осесть на пол.
Рука сама поднялась к груди. Как он и знал ещё до того, как коснулся, сердце бешено гнало кровь.
Безумец.
Кертис выговаривал эту мысль вслух и бормотал грубую брань. Но, как ни оскорбляй себя самыми грязными словами, объяснить собственное непотребство это не могло.
Разрыдаться там — ну зачем?
Выдавив из себя раздражённый упрёк самому себе, Кертис кое-как поднялся и, пошатываясь, побрёл к дивану.
Задачей было выяснить, почему мантикор в такую пору спустился к крепостной стене, а разыскать саму особь, утащившую стражника, оказалось нетрудно. Рыцари по оставленным монстром следам нашли его логово, быстро отомстили и забрали то, что осталось от тела.
Дерево тарки они обнаружили как раз неподалёку от логова этого мантикора.
Рухнув на диван, Кертис вспомнил то, что было в горах.
