А не была ли она изначально не учительницей, а торговкой? От внезапно закравшегося подозрения Кертис подумал, что не мешало бы навести о ней справки получше, и заговорил.
— Хорошо.
Другой — может, и нет, но Эллинор Шиермайум была из тех, кто и в жестокой горячке всё-таки выйдет к столу. Кертис, не желавший обедать с полумёртвым телом, поневоле произнёс слова согласия.
— Передай, что я согласен.
— Госпожа очень обрадуется. Правда.
Софи, будто у неё отлегло от сердца, с большим чувством склонила голову. Лицо её сделалось непривычно для северянки живым, и она прибавила, будто едва не забыла.
— И ещё: госпожа, хоть и хворала, абрикосовый тарт съела весь и уснула.
— …
— Ела с настоящим удовольствием. Ни крошки не оставила.
Горничная, которую он приставил к Эллинор, могла передать то, что было, но выдумать то, чего не было, — не могла. Кертис, хорошо знавший её честность, невольно представил, как Эллинор ест абрикосовый тарт, и ответил с запозданием на такт.
— Можешь идти…
Смиренно склонив голову, горничная бесшумно вышла за дверь.
Кертис, как обычно, вернулся к бумагам, которые ненадолго отложил.
Но это было лишь видимостью. Ни буквы, ни содержание, ни суть бумаги, которую он наверняка достал, чтобы проверить, не различались вовсе.
Кертис в конце концов вздохнул и потёр брови кончиками пальцев.
С тех пор как у меня появилась жена, я никак не могу сосредоточиться на делах.
И ведь всё, что у нас с ней есть, — это ужин примерно раз в два дня.
Будто весь день был заложен под этот час, он без конца сверялся с часами, изводился, как бы не опоздать, а если приходилось выезжать по делам, изо всех сил старался перенести это на день, свободный от уговора.
Хотя сама Эллинор говорила, что, если появится срочное дело, можно предупредить заранее и перенести.
Он ведь, кажется, считал себя псом, что стережётся её, — а незаметно, вопреки всему, обратился в пса, что ждёт хозяина.
Не оттого ли я и стоял на страже, что знал: меня приручат? Обнаружив, что мечется, тревожась, насколько тяжела простуда Эллинор и долго ли продлится, Кертис провёл ладонями по лицу.
Так нельзя. Чувство опасности, будто он стоит на краю обрыва, заставило его подняться. Ощущая тревогу — задержись он ещё, и наверняка совершит нечто опасное и не подобающее ему, — Кертис пересёк кабинет.
Широкими шагами он дошёл до книжного шкафа, занимавшего целую стену. Убедившись, что дверь плотно закрыта, Кертис остановился у точки в двух третях плотно уставленного шкафа.
Он протянул руку к красной книге, стоявшей так, что достать её можно было, лишь согнувшись. Сделал вид, что вынимает маленький том, и вставил обратно — и в глубине шкафа тихо щёлкнула отошедшая задвижка.
Привычно сняв запор, Кертис сдвинул вбок дверь, что казалась книжным шкафом, и вошёл в пространство главы дома.
Первой в глаза бросилась ветхая дверь, открыть которую мог лишь признанный великий герцог Шиермайум либо равный ему наследник. Отпустив без внимания память о том, как несколько дней назад он переступил через ту дверь и проверил состояние того существа, Кертис повернул голову и посмотрел на сейф подле двери.
Когда он открыл замок печаткой перстня на руке, сейф отворился с диковинным скрежетом шестерён. С потемневшим лицом он вынул оттуда ветхую летопись, на которой, однако, видны были следы бережного ухода.
Эти памятные записи, писанные кровью и слезами предков, Кертис читал не возвращаясь к столу, а стоя в тесной каморке.
Книга, которую он поначалу перечитывал по многу раз, не в силах поверить, а потом обшаривал вдоль и поперёк — нет ли способа спастись брату и ему самому, — объясняла, в чём состоит долг дома Шиермайум.
Летопись, начинавшаяся с записей основателя рода, Лестранга Шиермайума, подробно и тщательно описывала облик существа, за которым им надлежало следить, все предосторожности и следы, что оно оставляло.
Почерк в записях порой менялся с каждой страницей, а порой и с каждой строкой, но одно оставалось общим.
Все они отчаянно желали, чтобы далёкий потомок в будущем сумел его уничтожить.
А если не сумеет — чтобы те, кого они хранили и любили, так и не узнали этой страшной правды.
Ещё раз внимательно перечитав сведения, что к последней странице разрослись ещё больше, Кертис вернулся к первому листу.
Первая фраза летописи, куда, должно быть, записали последнюю волю основателя, была жестока.
Злой дракон Киргеин не умер.
Подданные империи сложили сказку и песни о том, как Лестранг Шиермайум спас материк, как отважно сразил дракона, — но о том, как он окончил свои дни, не знали.
А если бы и узнали, отвернулись бы, не желая ощущать горький привкус в конце. Настолько жалким и убогим был закат спасителя отечества.
Плата за то, что он посмел сразиться с драконом, была страшной. Лестранг, основатель великогерцогского дома Шиермайум, до самого смертного дня не мог уснуть от мук.
И не только от телесных страданий. Конечно, вынести потрясение от того, как тело, облитое кровью злого дракона, час за часом обращалось в монстра, тоже было тяжко.
Но в предельные муки состарившегося героя ввергало другое — чудовищное и жестокое видение, которое посеял Киргеин.
Злобный дракон, что долгие века повелевал монстрами, умел вырезать проклятие в человеческом духе.
Лестранг, что возвышенным духом самопожертвования всё же сумел усыпить дракона, в уплату за это всякий раз, закрывая глаза, должен был видеть страшное видение.
То, чего он при жизни боялся больше всего. Как семья, которую он не спас, как деревня, город и держава рвутся под когтями монстров.
Тот миг, который он и вправду видел и должен был пережить, стал проклятием и, как рассказывают, без конца повторялся у него под веками.
Всякий раз, как он закрывал глаза, всякий раз, как, изнемогая от усталости, тосковал хоть по клочку сна. Будто веля ему очнуться наконец от желанного сна и встретить настоящую явь.
У того, что закат основателя дома Шиермайум, которого славит всякий подданный империи, остался неизвестным, была причина.
Он первым распознал в себе проступающие признаки безумия и заперся в северном замке. Там, изо всех сил силясь не пожалеть о том, что спас империю, он оставил потомкам последнюю волю.
Записанное и стало началом той летописи, что была теперь в руках Кертиса.
Проклятие, наложенное на того, кто посмел посягнуть на самое высокое из земных созданий, не кончалось, пока не умрёт злой дракон.
Лестранг, совершив славное деяние, до самого дня вечного упокоения был обречён прожить всю жизнь запертым в самом страшном мгновении своей жизни.
И всё же герой оставался героем. До того как окончательно лишился рассудка и всерьёз принялся себя калечить, он вместе с женой искал способ и дальше удерживать дракона во сне.
Люди обыкновенно говорили, будто магическая инженерия так развилась в великогерцогстве Шиермайум оттого, что здесь крупнейшие в империи залежи магических камней.
Но, если разобраться строго, это неправда. Причина и следствие поменялись местами. Магоинженеры селились здесь ещё до того, как в великогерцогстве всерьёз начали добывать камни.
Оттого что великая герцогиня Делиса Шиермайум, стойкая соратница и спутница Лестранга Шиермайума, была тем инженером, что заново заложила основы магической инженерии.
Причиной того, что подданным империи это известно куда меньше, была её собственная твёрдая воля. Делиса, что собрала магоинженеров и создала заклинательную формулу, не дающую дракону воскреснуть, боялась, как бы придуманное ею не стало известно подданным, и скрыла даже само своё существование.
Формула, которую она — другой герой, слишком великий, чтобы держать её в тени мужа, — в конце концов довела до конца, состояла в том, чтобы человеческой маной сдавливать дракону дыхание.
Начертанный кровью Лестранга Шиермайума круг, что обращал наложенное на него проклятие против самого дракона, работал так: сгущал вредную для злого дракона человеческую ману и направлял её в его уязвимое место.
Хотя он смотрел в летопись снова и снова — так, что теперь помнил её и с закрытыми глазами, — сам принцип формулы, начертанной Делисой, Кертис так толком и не понял.
Он знал лишь, что она создала это, отдав остаток жизни. И что этот шедевр, в котором растворены её мука и самоотречение, всё ещё исправно действует.
Сроки, в которые Киргеин выказывал признаки пробуждения, были неправильными, но в том, что они непременно возвращались, — правильными.
От тридцати лет до ста. И этот срок, что в последнее время, как говорили, удлинился, надо же было прийтись на поколение родителей Кертиса.
Дом Шиермайум, чьим основателем был спаситель отечества, получил титул великих герцогов за то, что сразил дракона.
И в уплату за это они должны были приносить в жертву человека из своего рода в каждый — неправильный, но неизбежно возвращающийся — срок воскрешения злого дракона.
Тайну, что передавалась лишь императору, великому герцогу да наследнику великогерцогского дома, потомок Шиермайумов, не будучи одним из них, узнать не мог, — и Кертис тоже узнал о ней лишь после того, как жертвой назначили брата.
День, когда он узнал правду о своём доме, стоял перед глазами до сих пор. Вспомнив тот день, когда ему хотелось бежать, Кертис медленно выпустил дыхание, которое, сам того не заметив, задерживал.
