— Нельзя…
Оттого ли, что я слишком его люблю? Или оттого, что мне хочется верить в это ради самой себя?
— Того, чтобы я вас полюбил, не будет…
Он выдавливал из себя отказ с таким трудом, что отчего-то походил на палача.
На того, кто знает, что осуждённый, на которого он опускает меч, на самом деле невиновен. И всё же не может не подчиниться приказу.
— Это станет возможно лишь в тот день, когда на этот промёрзший замок прольётся весенний дождь.
Точно жалкий палач, столь же безвинный, как и осуждённый, которому предстоит умереть от его руки.
До чего же нелепая мысль. Думая так, Эллинор всё же не могла отвести глаз от него, которому было, кажется, не менее тяжко, чем ей, — и, не понимая, что услышала смертный приговор, долго стояла на том же месте.
Похоже на ту пору, когда он целый месяц толком не спал, истребляя виверн.
Чувствуя, как всё тело накрывает усталость, сравнимая с тогдашней, Кертис вжался в кресло.
Женщина, что немалое время стояла на одном месте, переваривая его слова, не заплакала и не разгневалась — просто ушла со спокойным лицом.
С тех пор как она покинула кабинет, прошло уже немало времени. И всё же Кертис не мог отвести взгляда от места, где она стояла, будто Эллинор Шиермайум по-прежнему была перед ним.
«Просто — вы не можете меня полюбить?»
Такое он услышал впервые. Не то чтобы мало кто признавался ему в чувствах.
Но она была первой, кто говорил о любви так дерзко — и так отчаянно, что даже эта дерзость казалась печальной.
Почему.
Вопрос, что часто вырывался у него при взгляде на жену, которая была женой лишь по имени, снова кружил во рту.
Зачем ей идти на такое?
Этот вопрос, который он и вправду несколько раз ей задавал, оставался для него областью, покрытой загадкой.
Даже если Эллинор ничего не знает, даже если она ничуть не ведает о чудовищных обстоятельствах, что его окружают, и просто гонится за грёзой, — в её любви точно было нечто необъяснимое.
Я ведь только раню её — как можно вот так, неизменно, отдавать всё своё сердце?
Не придя к выводу, оттого ли он не понимает её упорства, что сам не знает любви, или же оттого, что она и вправду странная женщина, Кертис лишь глубоко вздохнул.
Причина, по которой он купил абрикосовый тарт, с большой вероятностью и ставший началом всего, была всего лишь в порыве.
Он не знал, что кондитерская в домене, куда они с отцом часто ходили в детстве, всё ещё работает. Точнее, похоже, он видел её и делал вид, что не замечает.
Потому что знал: стоит вспомнить шалости и шутки, что были у них там, и без того рухнувшее сердце раскрошится ещё безнадёжнее.
Отчего это место, которого он безотчётно избегал, чтобы выжить, сегодня бросилось ему в глаза на осмотре, куда он нарочно выехал остудить голову, — неизвестно.
Просто в глаза попала вывеска кондитерской, заметно более ветхая, чем в памяти, и всё же в нос просочился сладкий запах, ни на волос не изменившийся с прежних лет, — а опомнившись, он обнаружил, что уже вошёл внутрь и заказывает абрикосовый тарт.
А на то, почему из множества сластей это должен был быть именно он, оправданий у него не находилось.
Просто выражение её лица в ту минуту, когда он выговорил жестокие слова, когда всё-таки открыл Эллинор свой замысел сделать наследником ребёнка Исадоры, всё скребло где-то внутри.
Лицо, что не плакало и не гневалось. Да, такое же, как только что, когда она нерешительно уходила отсюда. Бледное лицо, которому, должно быть, было очень больно, и которое всё же стойко силилось совладать с собой…
Это лицо, чья печаль была неизмеримой глубины, и заставило его заказать абрикосовый тарт.
Может, сласти, что подавал повар, ей не по вкусу. Может, её вкусу больше подходит городское, послаще.
Сласть, купленную с желанием, чтобы та девочка, что когда-то давно в конце концов заставила его жить, снова улыбнулась, он после колебаний передал в руки горничной.
Нарочно не велел передавать, что купил её сам.
Отчего-то было страшно. Вдруг, узнав, она откажется есть. Вдруг то, что принёс мужчина, которого она теперь, быть может, возненавидела, ранит её и заставит отшвырнуть даже любимое лакомство.
И вот то, что он хотел сохранить в тайне, в конце концов, похоже, всё же было передано через невоздержанный язык горничной.
Кертис, разочарованный жизнью, в которой и прежде-то мало что шло по его воле, а в последнее время и подавно, закрыл глаза.
Едва тьма просочилась в глаза, как в нос, будто напоминая о себе, ударил сырой запах хода, спрятанного в подземелье этого замка.
За почерневшим зрением проступило место, куда были брошены разрубленное тело отца и почерневшее от яда тело брата.
Будто он видит это и сейчас, с открытыми глазами. Будто именно то — настоящая явь, а здесь, где ещё ничего не случилось, — подделка.
То место, что впечаталось в душу клеймом и которое уже никогда не забыть. Место, где вслед за отцом и братом будет принесён в жертву и он сам, — то, что спало над страшной родовой могилой…
Кертис блуждал в кошмаре наяву по родовой тайне, что заставила его проклясть весь мир, — и в этот самый миг…
За спиной, будто веля наконец открыть глаза, раздался плеск — что-то хлынуло.
Звук донёсся от узкого окна за креслом. От нежданного плеска воды Кертис, забыв даже, о чём думал, изумлённо обернулся.
Он обернулся — и в тот же миг в узкое высокое окно снова хлынул дождь.
Дождь? Не веря собственной мысли, Кертис слегка прищурился и уставился вперёд.
Но, как он ни силился усомниться, по стеклу и вправду стекала вода.
Правда, с краёв она уже подмерзала и мутнела, и лилась она не столько с неба, сколько разбрызгивалась снизу.
Но на окно подле его кресла хлынула именно вода, и это был дождь, а не снег.
Обнаружив, что в белом инее, расцветавшем по углам стекла, попадаются зелёные травинки, Кертис рывком распахнул окно.
Момент он выбрал неудачно. Именно в тот миг, когда он снял крепкий запор и поднял раму, в открывшийся проём хлынула вода.
— Ой!
Уклониться он не успел и принял крещение дождевой водой. Кертис ощупал пальцами непривычную воду, стекавшую по щеке, и безотчётно вдохнул запах.
Пахло свежей травой.
Да разве только травой? Пахло и розой, и спелым плодом, и какой-то сладостью, которую и не назовёшь.
От запаха, будто и впрямь выжатого из самой весны, Кертис на миг оцепенел. До него, потерявшего дар речи и только моргавшего, донёсся голос со смешинкой.
— Ах, что же теперь.
Мужчина оторвал взгляд от капель, на которые бессмысленно уставился, и посмотрел вперёд.
Кабинет великого герцога Шиермайум располагался на первом этаже, чтобы принимать множество посетителей. За окном этого места, устроенного так, чтобы любой житель домена с подтверждённой личностью мог свободно входить и выходить, улыбалась Эллинор.
— Попали под весенний дождь, и деться было некуда.
Боли и муки, что были видны на её лице, когда она уходила отсюда недавно, там больше не осталось.
На ясном лице Эллинор Шиермайум было одно лишь свежее озорство.
Улыбаясь, точно проказливая фея, тайком спустившаяся в мир, она прошептала.
— А говорят, весенняя простуда куда злее осенней.
Оттого ли, что запах? Или оттого, что он безо всякой подготовки принял на себя наружный ветер?
Больше, чем дождевая вода, промочившая его, больше, чем зелёные листья, что в ней плавали, весной казалась та, что стояла перед ним и дразняще улыбалась.
— Сегодня вам непременно надо согреться в тёплой воде, а уж потом ложиться.
Весна, которую она привела с собой, точно богиня, ведающая временами года, парализовала рассудок мужчины, выросшего в одной лишь зиме.
— Я…
Кертис быстро сообразил, что в руках у Эллинор лейка, что она набрала туда всевозможных духов, масел и трав и учинила дерзость — окатила окно, за которым он сидел, — и всё же по-дурацки заговорил о чём-то постороннем.
— Я рыцарь.
— И что же?
— Я вовсе не из тех, о ком, как о вас, супруга, надо всячески заботиться…
— А вы знаете? Один рыцарь, о котором мне рассказывали.
То ли ей было смешно, что он несёт вздор, а сам вплотную прижался к окну, — но Эллинор, стоя прямо под ним, прошептала с красиво поднятыми уголками губ.
— Он чрезмерно гордился тем, что он рыцарь, — и ему пришлось тяжело переболеть простудой.
Кертис хотел было сказать, что он не таков, как этот глупец, но понял, что она говорит о его матери, и закрыл рот.
А сообразив, что и купание, которое советовала Эллинор, — это его же собственная забота, обращённая когда-то к ней, опустил голову.
