Спальня, куда она вернулась в смятении, неся в себе раздумья, дававшие одни неверные ответы, изменилась с того раннего утра, когда она из неё вышла.
Полог огромной кровати, к которому она успела привыкнуть за несколько дней, стал теперь красным бархатом с серебряной вышивкой, а величественный гобелен, покрывавший всю стену, сменился картиной с резвящимися пухлыми ангелами.
Но самой большой переменой было освещение. Комната, прежде яркая и светлая от магических камней, обратилась в место с мягким, приглушённым светом, и лишь сегодня Эллинор впервые узнала, как сильно свет меняет всё вокруг.
— Тогда мы удалимся.
Эллинор, что озиралась по ставшей будто чужой комнате, как посторонняя, опомнилась лишь на звук тихо удаляющихся горничных.
То ли оттого, что она вдруг осталась одна в просторной комнате, но, хотя здесь было вполне тепло, за спиной ощущался холодок.
А может, оттого, что она знала: за той старинной дверью с барельефами на мифологические сюжеты выстроились в ряд священник и вассалы.
Нет, на самом деле всё это отговорки, и настоящая причина, отчего она напряглась до озноба…
Эллинор, безотчётно принявшаяся воображать то, во что ещё ни разу не ступала ногой, поспешно зашагала, будто прогоняя эту мысль.
Белые домашние туфли на мягкой меховой подкладке направились к изящной кровати под балдахином.
Аккуратно оставив туфли на пушистом ковре, Эллинор осторожно отвела бархат, по четырём углам которого пышно был вышит герб великогерцогского дома Шиермайум, и забралась внутрь, в сумрак полога.
Спины коснулась мягкость, к которой она ещё не привыкла. Эллинор смотрела на роскошный узор из позолоченных роз на потолке кровати, что мерцал даже в темноте, а потом сложила руки на груди.
Так и есть. Сердце колотилось так, что отдавалось в ладонях.
Так он всё поймёт. Эллинор сладко вздохнула и пошевелила беззащитно открытыми пальцами ног.
Горничные, что тщательно надушили её с головы до пят, выбрали для первой ночи тонкую муслиновую сорочку. Эта ткань, какую на Севере отродясь бы не надели, была так тонка и легка, что просвечивала насквозь.
А снимать её — до чего же легко. Вспомнив вдобавок, как густо края были убраны кружевом и крохотными лентами, Эллинор невольно усмехнулась столь откровенному умыслу.
Но и смех не снял напряжения. Эллинор снова тихо вздохнула и уронила руки с груди на простыню.
Мысль о том, не слишком ли бессовестны её теперешние ожидания, пришла сама собой, и помешать этому было нельзя.
Всё, чего хотела она, которой отмерили срок, — один-единственный поцелуй. И даже об этом она сама не раз колебалась: не слишком ли много?
А вышло — то ли по божьему благословению, то ли по божьей насмешке — что она стала его женой. Эллинор, по правде, до сих пор с трудом верила во всё, что за такой короткий срок с ней приключилось.
Она думала: один поцелуй — и можно умирать хоть сейчас, без сожалений. Верила: если бы только унести это прикосновение с собой в могилу, больше и желать нечего.
Но оказалось — нет. То ли она уродилась жадной, то ли, стоило одному желанию сбыться, захотелось большего.
Уловив в себе желание, что незаметно расцвело, — желание стать ему ближе, — Эллинор легонько прикусила губу.
Как бы за это не поплатиться. Эллинор вспоминала глупого старика из старой притчи, который, пожелав слишком многого, навлёк на себя божье проклятие, и только вздыхала — и вот тогда-то это и случилось.
За красным пологом раздался тихий щелчок.
Этот звук, будто дверь открылась и закрылась, был так тих, что расслышать его, не прислушиваясь, было непросто.
Но Эллинор, ловившей даже собственное дыхание, он показался громким, как звон разбившегося бокала.
Звук донёсся слева от кровати — так ясно, что усомниться, не почудилось ли, было невозможно.
Не оттуда, где боковая дверь, через которую ходят горничные, и не оттуда, где главная дверь, в которую вскоре войдёт священник. Оттуда, где, как обиняками дала понять Памела, был тайный ход, соединявший эти покои со спальней великого герцога.
В тот миг, когда она это поняла, сердце, и без того частившее, забилось ещё громче — с этим ничего нельзя было поделать.
Теперь Эллинор ясно слышала свой пульс, даже не прикладывая руки к груди.
За пологом раздались тяжёлые шаги, которых никто и не думал скрывать.
Звук приближался и приближался — и наконец замер на расстоянии, ближе которого уже некуда, и на миг всё смолкло.
За это время Эллинор отчаянно решала, что лучше — закрыть глаза или держать их открытыми.
О недавней мысли — не слишком ли бессовестны её ожидания — она к тому времени начисто забыла.
Это мужчина, которого она втайне и безответно любила три года. Это имя, что первым всплыло в голове в тот миг, когда ей отмерили срок.
И когда такой человек подходит к постели, где ты лежишь, — где найдётся тот, кто способен думать о том, что надо знать своё место?
По крайней мере, Эллинор не была человеком настолько воздержанным и добродетельным. А потому, пока она держалась, стискивая мягкую простыню до складок, чтобы унять шумно бьющееся сердце, в поле её зрения попал медленно раздвигающийся полог.
Свет ведь был такой мягкий, что казался густым и тёплым, — но снаружи, если смотреть из темноты, созданной плотной тканью, он показался ярким до рези в глазах.
А может, глаза ей слепило вовсе не освещение.
Может, всё дело было в прекрасном мужчине, что вошёл в поле зрения вместе с этим светом, — с чуть влажными на концах волосами.
Мужчина, что, чуть отведя красный полог, смотрел на неё сверху вниз, был, как и Эллинор, в лёгкой сорочке.
Его наряд не нёс такого откровенного намёка, как её, — но Эллинор, смотревшей на него, он казался не менее вызывающим, чем одеяние невесты.
Сэра Шиермайума в таком неубранном виде я вижу впервые.
Но даже в распахнутой сорочке он выглядел безукоризненно опрятным. Решив, что дело наверняка в присущем ему воздержанном облике, Эллинор попыталась медленно приподняться.
— Можете не вставать.
Так и не решив за всеми колебаниями, открыть глаза или закрыть, она встретила его с глупейшим выражением лица. А потом, когда ей стало неловко просто лежать дальше и она хотела хотя бы приподняться, Кертис её остановил.
— Вам ведь всё равно придётся лечь обратно.
Негромко сказав это, он забрался на кровать, где лежала Эллинор.
Эллинор опустила приподнятое было тело обратно и вытерпела, как кровать качнулась под тяжестью Кертиса.
Она снова откинулась спиной на мягкую простыню, но телу не стало ни капли легче. Будто лежала не на кровати, а на твёрдом холодном полу.
Так на неё действовало напряжение перед тем, что вот-вот произойдёт. С запозданием пришла благодарность к пологу, укрывшему кровать.
Не будь и этой темноты, мои пылающие щёки и шея были бы видны как на ладони.
Моля про себя, чтобы гулкий стук её сердца слышала только она сама, Эллинор искоса взглянула на Кертиса, что сел подле неё, подогнув колено.
Но и искоса смотреть долго не вышло. Она почувствовала, как синие глаза Кертиса, заведшего руку за спину, будто в поисках чего-то, скользнули в её сторону, отчего она слегка окоченела.
Эллинор устыдилась себя — испугалась и отвела глаза, точно ребёнок, пойманный на воровстве, — и корила себя за это.
Ну почему я такая неуклюжая, такая дура. У него ведь это не впервые.
Даже если не брать в расчёт ту, кого подозревают в запретной связи, у столь знатного и прекрасного мужчины не могло не быть возлюбленных.
А значит, ему только смешно смотреть, как я застыла бревном и не знаю, куда себя деть. Этот случай достался мне будто последним божьим подарком — не хочу всё испортить, ведя себя как дурочка.
И вот, охваченная отчаянным и тревожным чувством, Эллинор шевельнула губами, чтобы хоть что-нибудь сказать, — и в этот самый миг…
— Не волнуйтесь. Скоро всё кончится.
Он произнёс это своим сухим голосом, и она уловила, как он снова перевёл руку вперёд.
А следом ощутилось, как ни странно, не прикосновение, а запах.
Что же это такое. От тронувшего ноздри сыроватого запаха Эллинор на миг задумалась.
Я ведь точно уже слышала его. Что же это, в самом деле…
Эллинор с недоумением на лице перебирала память, пытаясь понять, что за запах вдруг проник под полог, — и вскоре узнала его.
Запах крови.
От него пахло — совершенно точно — кровью.
