Дурное предчувствие в конце концов сбылось. Тяжесть мехов, что слоями громоздились на плечах, обернулась ломотой во всём теле.
— Я думала, главное — не дать вам простыть, вот и вооружила вас как следует, а вышло, что наградила другой хворью. Простите меня. — Софи, ухаживая за лежащей в постели Эллинор, без конца просила прощения с растерянным лицом, но вины её тут не было.
— Через такую ошибку надо было пройти хоть раз. Я и сама решила, что уж лучше тяжесть, чем простуда, и не стала тебя останавливать, так что не бери в голову.
Это было сказано не для того, чтобы утешить мечущуюся Софи, а от души. В её недуге была и её собственная вина: испугавшись северного холода, она сама через силу натягивала на себя одежду.
Оказывается, если нацепить кучу тяжёлой одежды и ходить сгорбившись, можно вот так слечь. Осознав ещё одну свою слабость, о которой узнала впервые, Эллинор провела день в постели.
— Госпожа, хозяин прислал портного.
Подарок великого герцога прибыл на закате.
— Вам сейчас нездоровится; передать, чтобы условились на другой день?
Эллинор, что поужинала пораньше и лежала, глядя в потолок мутнеющими глазами, подняла голову на голос Софи.
Прислал портного? Кертис?
Он казался не просто суровым, а прямо-таки холодным, и Эллинор, не в силах угадать, зачем он прислал портного, на миг растерялась.
— Нет, можно и сейчас. Софи, поможешь мне собраться?
Но вскоре она поднялась с кушетки, где лежала, и стала готовиться к встрече гостя.
Портной с щегольскими усами принёс с гордым видом шкуру волчьего монстра — лютоволка.
— Обыкновенно шкуру лютоволка пускают на боевые кожаные доспехи для рыцарей, но такую безупречную шкуру, право же, жалко тратить на одну лишь броню.
Портной, будто хвалясь добычей, которую сам и взял, широко расстелил в гостиной большую шкуру и с воодушевлением пустился в объяснения.
— Я много лет веду портновские дела великогерцогского дома Шиермайум, но такую безукоризненную шкуру вижу впервые. Шкура лютоволка за прочность и за то, как держит тепло, и на Севере считается наилучшей, но волчьи монстры ходят стаями, а потому шкура без единой раны, вот такая чистая, — величайшая редкость.
Он бережно, точно родное дитя, поглаживал шкуру монстра, которая Эллинор всё ещё казалась немного жутковатой, и настойчиво предлагал потрогать.
Не устояв перед его выжидающим взглядом, она тихонько провела по чёрной шкуре — и к кончикам пальцев и вправду пристало ощущение, не похожее на её меха.
Кожа монстра, к которой она прикоснулась впервые, оказалась неожиданно мягкой, точно пух детёныша. От прикосновения, вмиг разбившего смутное предубеждение, будто она жёсткая и грубая, Эллинор удивлённо подняла брови.
— Глаже, чем вы думали, верно? Это плод нескольких тысяч ударов кожевника. Да ещё её по нескольку раз вымачивали в особом растворе и сушили.
Прочитав удивление Эллинор, портной раскатисто рассмеялся и разложил на столе толстую тетрадь.
— Его светлость великий герцог повелел изготовить всё необходимое от холода: и верхнее платье, и сапоги, и головные уборы, и перчатки. Вам остаётся выбрать фасон; начнём, пожалуй, с верхнего платья…
Фасоны в тетради родового портного были грубоваты, но не лишены старинного изящества. Внимательно рассмотрев рисунки, где во главу угла ставилась скорее польза, чем украшение, Эллинор после обсуждения решила завести два верхних платья, пару сапог, два тёплых чепца и пару перчаток.
Она беспокоилась, не запросила ли слишком много — уж очень настойчиво её уговаривали выбрать ещё, — но портной сказал, что есть и другие шкуры, которых он не принёс, так что тревожиться об этом незачем.
— Тогда до конца месяца принесу вещи на примерку.
Портной, промокая лоб платком, быстро собрал свои вещи и ушёл; Эллинор, чувствуя, что жар снова поднимается, вернулась в спальню и полулегла на кушетку.
— Я принесу вам горячего чаю.
Эллинор покачала головой в ответ и сказала, что просто хочет немного отдохнуть.
Горничная, так и не избавившись от тревоги, семенящими шагами вышла, чтобы принести хоть какой-нибудь еды, — и в спальне Эллинор ненадолго отдала себя нежданно наступившей тишине.
В спальне, где не жалели греющих магических камней, было так тепло, что не страшила и надвигающаяся стужа. Комната, где стены, тянувшие холодом, были завешены плотными гобеленами, дышала покоем, а толсто настеленный ковёр был мягок и пушист.
А до чего же удобна постель. А домашнее платье — до чего покойно.
Окружённая обстановкой настолько уютной, что тревоги, одолевавшие её в карете по дороге на Север, выглядели нелепо, Эллинор заново осознала: с ней обращаются несравнимо лучше, чем в столице.
Это было понятно уже по красному лицу портного, только что покинувшего её гостиную.
На лбу немолодого усатого мужчины, вошедшего с широкой улыбкой, скопилось столько пота, сколько было соразмерно времени, проведённому в гостиной. Капли, что выступали, сколько ни промокай их платком, явно происходили от температуры в комнате.
Догадка, начавшаяся с прохлады, что она порой чувствовала, входя в другие комнаты, и с того, как обмахивались руками горничные, приходившие прибираться, оказалась верной.
В моей комнате явно держат тепло куда выше того, при котором северянам обыкновенно хорошо.
Иначе с чего бы у всех, кто сюда приходит, была одна и та же повадка.
Эллинор принялась было считать греющие камни, расставленные по всей комнате, но вдруг быстро поднялась, будто ей кто-то велел. А потом подошла к сундуку, стоявшему у стены напротив входа, точно украшение.
Крепкий деревянный сундук орехового дерева был так велик, что Эллинор одна его бы не подняла. С трудом откинув тяжёлую крышку, она глубоко запустила руку внутрь и достала оттуда старую коробку.
То, что спало в темноте сундука, Эллинор притащила на себе от самой столицы.
Не просто скромная, а прямо-таки убогая — и всё же самая драгоценная из её сокровищниц.
Она подняла крышку коробки с обтрёпанными краями, и тайна открылась.
Первым, что показалось в ларце, спрятанном накрепко из страха, что кто-то увидит, были толстые тетради.
Эллинор достала эти альбомы, в которых ни один лист не был потрачен впустую, и осторожно провела ладонью по обложке.
Опасаясь, как бы не вошла Софи, она присела на корточки и раскрыла тетрадь: на первом листе была наклеена вырезанная заметка о победе сэра Кертиса Шиермайума.
Читая строки, которые уже знала наизусть, Эллинор вспомнила, как впервые купила газету с заметкой о нём.
Она тогда лишь недавно стала учительницей. Медная монета, которую она, помешкав, достала из кошелька и протянула, вернулась к ней хрустящей газетой.
То была первая роскошь, купленная Эллинор на заработанные деньги.
Кто-то, пожалуй, посмеялся бы: какая же это роскошь, если не брошь и даже не кружевной платок, — но для тогдашней Эллинор это было именно так.
Ведь это была не необходимая вещь, купленная по надобности в быту, а первое её приобретение, сделанное единственно ради собственной радости.
Газету, купленную лишь потому, что на первой полосе стояло имя наследника Шиермайум, она прочла до последней страницы, а потом аккуратно вырезала заметку и убрала в тетрадь. И после того Эллинор усердно откладывала деньги и каждую неделю покупала газеты с вестями о нём.
В выходные, когда работа кончалась рано, по пути в лавку в недалёком городе носки её туфель сами собой легко подпрыгивали, какая бы ни стояла погода. Дорога, впервые выбранная ею самой, дорога к собственному сердцу, казалась сверкающей, точно коридор, ведущий в бальную залу.
Разве могут легко перемениться чувства тех дней, слой за слоем накопленные?
Пусть даже человек из вырезанных заметок сколько угодно её обижает. Пусть поступает так, что понять его совершенно невозможно.
Ведь это её первое чувство к человеку, что спас её от смерти и вытащил из жизни, в которой она бессильно тонула.
Мало того: он просто её не любит, а нрав сэра Шиермайума был не хуже, чем в тех похвальных рассказах. Как унять чувство к человеку, что даже к ненужной подделке полон такой ответственности, Эллинор не знала.
Тихо вздыхая и перелистывая воспоминания, она наткнулась рукой на что-то чужеродное.
Эллинор пристально посмотрела на белоснежный платок, вложенный между страницами.
Эту белизну, которую она завернула в собственный платок из страха, как бы не запачкалась чернилами, Кертис подал ей первой из своих вещей.
Вспомнив, как была счастлива, получив от него этот платок в кофейне на окраине, Эллинор едва заметно улыбнулась.
Улыбка вскоре сменилась глубоким вдохом. Закрыв тетрадь без сожаления, как человек, принявший решение, Эллинор аккуратно сложила коробку и снова убрала её в ореховый сундук.
Только платок, который она всё это время берегла, жалея им пользоваться, она достала и положила себе на колени.
Хватит прятать сокровище в сундуке из страха, что оно испортится, что на нём что-нибудь останется. И тратить то немногое время, что осталось, на угадывание его настроения я тоже больше не хочу.
Вспомнив смелость, что собрала в темноте той ночи, когда ей отмерили срок, — ночи, что казалась теперь такой далёкой, — Эллинор поднялась.
Пришло время снова двигаться.
