Кажется, даже когда я училась, чтобы стать учительницей, я так не усердствовала.
Одаривая себя бессмысленным восхищением по поводу собственного умения разбирать юсисский, что росло прямо на глазах, Эллинор глубоко вздохнула.
Я тут прикидываюсь страдалицей, а на самом деле знаю: покаяние моё весьма роскошное.
Каждый раз питательная еда, сладкие лакомства, да ещё и чуткая прислуга. О тёплой и уютной обстановке и говорить нечего.
Так я, чего доброго, и все три года доживу, а уж потом умру.
Вспомнив срок, что печально объявил ей врач, Эллинор невольно усмехнулась.
Но и эта усмешка вскоре рассеялась вздохом — потому что она вспомнила, отчего при всём этом покое считает здешнее место тюрьмой.
По правде, наказание, которое Эллинор себе назначила, состояло вовсе не в чтении древних книг.
Суть кары, которую она себе вынесла, была в том, чтобы не видеться с Кертисом Шиермайумом.
Причиной сдержанности стало то, что Павел пострадал. Лишь увидев лицо матери, растерявшейся при виде пострадавшего ребёнка, лишь увидев слёзы мальчика, всхлипывавшего в материнских объятиях, она это осознала.
Я перегнула. Я была неправа.
Не у меня одной есть своя история. У каждого своё горе, свои обстоятельства, своя жизнь.
От того, что я скоро умру, права ранить их у меня не появляется. Осознав эту очевидную истину лишь тогда, Эллинор решила выделить время, чтобы оглянуться на себя.
Ведь до сих пор я, чего греха таить, бежала, глядя лишь на одну цель. Конечно, во мне ещё остаётся желание оправдаться — мол, мне отмерен срок, что же мне остаётся, — но я прекрасно понимаю, что и это лишь самооправдание, выросшее из жалости к себе.
И потому Эллинор, решившая заодно с полным пересмотром своих замыслов устроить себе срок покаяния, оставляла без ответа все приглашения Кертиса.
Из жадного желания быть с ним она ранила ребёнка. И раз затвор был назначен именно за это, идти в такое время к Кертису казалось ей чем-то немыслимым.
Но отказывать Кертису оказалось вдвое мучительнее, чем она думала. Тем более что приглашал он её впервые.
Не то чтобы я не догадывалась, что услышу, если пойду…
Вспомнив, какое у него было лицо, когда он спас падавшего с лошади Павла, Эллинор приложила руку к груди.
И правда, сердце колотилось, будто в испуге. Ощущая ладонью этот страх — как у мыши, что встретила кота, — Эллинор всё же грустила оттого, что не может пойти к нему.
Пусть её отчитают, пусть скажут горькие слова — ей хотелось видеть его лицо. А от мысли, что времени осталось немного, — тем более.
Может, вовсе не стоило браться за уроки?
Думая так и всё же в итоге решая, что научить Павла старому юсисскому было правильно, Эллинор сочла себя безнадёжной и вздохнула — и в этот самый миг…
До неё донёсся осторожный стук в дверь.
— Госпожа.
Виновницей звука, как и ожидалось, была Софи. Ей и сегодня, наверное, досталось — выкручиваться с отговорками перед Кертисом. Эллинор как раз приподнялась, чтобы выразить Софи, которая вечно ради неё старается, благодарность и сожаление.
— Хозяин пришёл вас навестить.
Спокойный голос Софи заставил её замереть.
Хозяин? Навестить? Эллинор застыла в нелепой позе, приподнявшись наполовину, и принялась проверять услышанное.
Но не успела она осознать, что расслышала верно, как на неё обрушилось новое потрясение.
— Он ждёт в приёмной перед спальней.
Что? Эллинор чуть не переспросила вслух, забыв даже, что шуметь нельзя.
Едва вспомнив, что скормила Софи нелепую отговорку про зубную боль, она поспешно зажала рот и посмотрела на дверь.
Слышно было, как Софи, будто в нерешительности, помялась у двери и снова осторожно постучала.
— Госпожа…
Лишь услышав этот встревоженный голос, Эллинор поняла, что не сказала «войди», и торопливо разрешила.
Только тогда Софи, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы протиснуться самой, вошла и с редким для неё растерянным лицом посмотрела на Эллинор.
На этом лице будто было написано: «И что теперь делать?» А ещё словно читалось: я ведь потому и говорила вам — согласитесь уже.
Но у Эллинор голова готова была лопнуть от мыслей совсем иного свойства, чем затруднения горничной.
Была и мысль: «Можно ли встречаться с ним, когда я ещё не додумала до конца?» Было и чувство вины — пусть и отодвинутое, — что срок покаяния ещё не вышел.
Но самой сокрушительной тревогой для Эллинор была всё-таки…
— Я… как я сейчас выгляжу?
— Простите?
— Я целыми днями не выхожу и только читаю, кажется, совсем осунулась. Не слишком бледная? Не выгляжу больной?
Тревога о том, не покажется ли ему неприбранный вид некрасивым.
Оставив опешившую Софи позади, Эллинор быстро встала перед зеркалом в рост и принялась разглядывать себя со всех сторон.
И правда, лицо побелело до невозможности. Чуть не плача глядя на кожу, безжизненно бледную, Эллинор быстро села за туалетный столик и поманила Софи.
— Софи, скорее.
— Что именно…
— Причеши меня. И положи немного краски на щёки. Чтобы выглядело живее.
— А не так, чтобы щека выглядела опухшей?..
Лишь услышав эти слова Софи с усмешкой, Эллинор поняла, что Кертис пришёл не просто её увидеть, а навестить больную.
Ах… Неловкость, стыд и жалкое чувство, поднявшееся из самой глубины души, вырвались вздохом.
К ней, сидевшей с пристыжённым лицом, подошла Софи, пряча улыбку.
— Я причешу вас и подберу только половину. Вид будет чуть растрёпанный, но изящества не потеряет.
— Сделаешь так?..
— Да. А румянец добавлять, пожалуй, и не нужно.
Точного возраста Эллинор не спрашивала, но Софи была старше её лет на десять. Укрывая её этой разницей в годах, которую обычно и не замечали, Софи мягко произнесла:
— Вы и сейчас достаточно хороши.
Прежде чем выйти туда, где был Кертис, Эллинор невольно глубоко вдохнула.
Дыхание, начатое, чтобы хоть немного унять частившее сердце, кончилось долгим вздохом. На исходе этого вздоха, вобравшего и тревоги, и смятение, и неизбежное волнение, Эллинор собралась с духом и взялась за ручку.
Дверь медленно отворилась, и за ней открылся вид приёмной, соединённой со спальней.
Минув старинную мебель, гобелены тёплых тонов и ковёр, такой мягкий, что по нему впору ходить босиком, взгляд Эллинор остановился на диване посередине.
Коричневый бархатный диван с высоко поднятым подлокотником и спинкой, когда в нём помещался Кертис, казался меньше, чем когда в нём сидела она. Ощутив непонятное напряжение от его сложения, что заново осознавалось именно здесь, вне его собственного пространства, Эллинор медленно к нему подошла.
Кертис, что, похоже, смотрел на дверь ещё до её появления, тут же поднялся. И не садился, пока Эллинор не дошла до него.
Щекой она чувствовала изучающий взгляд. Но, вопреки обыкновению, Эллинор не смотрела прямо на него, а шла, нарочно уводя глаза в сторону, будто занятая чем-то другим.
Разумеется, не оттого, что не хотела видеть Кертиса. Она могла в этом поклясться. Ей хотелось увидеть его вдесятеро — нет, во сто крат сильнее, чем ему её.
И всё же при такой жажде она не могла толком поднять на него глаза оттого, что немного стыдилась себя, не убранной так, как прежде.
Спроси её, не показывалась ли она в столице и в худшем виде, — ответить было бы нечем. Но именно поэтому Эллинор могла оправдаться тем, что, приехав в великогерцогство, ещё усерднее за собой ухаживала.
Ещё с ночи накануне встречи с ним она следила за сном. Утром и вечером купалась в воде с душистым маслом, тщательно расчёсывала волосы и старательно наносила туалетную воду.
Женщина в зеркале всё равно не стала несравненной красавицей вроде Исадоры, но соразмерно стараниям всё же немного похорошела.
Эллинор, которой хотелось хоть чем-нибудь прикрыть свой вид из комнатки для прислуги — не просто некрасивый, а жалкий, — усердно цеплялась за эту малую разницу.
Но всё вернулось к началу. Вынужденная предстать перед ним с ненакрашенным лицом, Эллинор через силу проглотила досаду и села напротив Кертиса.
— Простите за бесцеремонность — явился к вам так внезапно.
То ли и на его взгляд вид у неё был никудышный, но, едва она села, Кертис извинился.
От этого Эллинор махнула на всё рукой, подняла голову и посмотрела на него.
